remember you.

             Выстрел. Он, резкий, впервые использованный и рассекающий воздух, остался в податливой груди, ныне покоящейся на деревянных досках, переживших не одну десятку лет, что доказывает скрип и мерзкая окраска. Лужа тёмной жидкости, выпущенной из клетки рёбер, проникает меж мелкие щелки, кормя крыс под землёй долгожданной порцией крови на ужин. Кто-то за ухом охает с ужасом подрагивающих связок и внезапно всплывшими слёзными потоками на глазах, которые застыли в стекле внутри банки, как некий трофей. Кровь заполняет вокруг столько пространства, что, кажется, доски пропитаются этим запахом на всю оставшуюся жизнь, которая светит этому ублюдскому месту. Этот запах такой чужой, и нотки его мелодии последнего вздоха витают в воздухе гораздо сильнее, чем порох, заполняя рецепторы так, что сам процесс дыхания становится чем-то бесполезным.       Шон не дышит.       Тело отказывается двигаться, всё нутро не верит в происходящее. Душа твердит одни и те же слова: «Нет, твою мать, ты не можешь умереть», болезненно скручиваясь в бездну непроглядной тьмы. Всё вокруг кажется таким нереальным, стены, окружавшие кучку, наверное, идиотов, начинают плыть, их текстура скатывается в яму, не имея возможности восстановить картинку.       Руки Диаса подрагивают мелкими импульсами, пока рот приоткрыт. Зрачки остановились на одной точке, медленно заполняющей весь обзор своей грязной манерой. Цвета вокруг настойчиво тускнеют, объекты исчезают мазками кисти, а пол рушится, осколками падая в абсолютно пустое пространство. Шон не моргает. Грудь разрывает изнутри, будто рёбра выскочат сейчас за плоть, чтобы внутренности оказались за бортом сознания.       Краткий вдох ведёт парня, заставляя его колени ослабеть. Он, словно марионетка без правил, падает, оказываясь в положении того, чьего имени пытается не помнить, заталкивая в тот уголок души, куда путь недоступен. Вокруг нет ни одной живой тушки. Шон знает, тут были Даниэль, Кэссиди, чёртов Меррилл и Большой Джо. Сейчас нет ни отголоска. Только кровь. И он.       «Нет, был другой выход.»       Выстрел. Он настолько громкий, что оглушает внезапно переместившегося парня гулом, заполняя пространство монохромным шумом. Диас поворачивает голову, чувствуя дикое напряжение в шее, мышцы кажутся обтекаемыми, а карие глаза вновь останавливаются на мёртвом теле. Лицо отвёрнуто от взора. Руки сжимаются в кулаки, что заставляет ногти впиться в мелкие ранки. Но уже не так больно. Не так больно, как видеть лужу крови, окружающую всё вокруг. Парень застыл на месте, а жидкость из чужого тела будто не собиралась однажды закончиться. Уровень поднимается на новый, а Шон захлёбывается вкусом металла.       «Нет, всё должно быть иначе!»       Глушащая агония проникает в каждый уголок тревожных мыслей, словно невидимые руки сжимают сердцевину сознания в железных тисках. Шон чувствует, как мир вокруг него становится всё более обрывочным, как будто в его сознании разрываются нити реальности, оставляя лишь пустоту и страх. В этот момент приходит осознание: он позволяет ему каждый раз умереть. Этот ужас, этот мрак — теперь единственный спутник. И в этом сознательном разрыве тихо со скрипом прогнивших досок шепчет его подавленный голос: «Ты виноват». Шон не может заставить себя смотреть на того, кто вновь оказался обездвиженным косой смерти. Каждый вдох становится настолько тяжёлым, словно кто-то вложил в грудь свинцовую плиту, давя на неё сильнее и сильнее, давая прочувствовать вкус отчаяния в полной мере. Пытка.       Снова и снова. Он видит один и тот же горький исход, а тьма поглощает последние куски окружения. Вся картина становится задымленной, напоминая собой оставленную книгу на полке, у которой конец открыт, а смысл остался позади, где-то в сердце зрителя этого театра кукол, играющих роли, никогда не принадлежавшие им. Шон пытался отмотать всё к началу, подставляя всё таким образом, чтобы ни одна струна вселенной не отвернулась от него, разворачиваясь своим безразличием, спиной к просящим помилования. Но когда взор падал в сторону, то итог бесконечности событий оставался тем же. Скрежет зубов смешивался с ощущением головокружения, заставляя терять крупицы надежды.       «Назад... Нужно вернуть всё назад!»       За всю эту абсолютность времени Диас побывал на всех ролях немого театра. Перепробовав безграничность вариантов, он ощущал гной, окружающий стенки его разума. Его давило, его морозило, его тошнило. Времени не существует, а боль живёт вне рамках понимания течения длительного абсурда. Он и не заметил, как теперь стоял с пистолетом, направленным в сторону криво заштрихованного тела, принявшего позу, несвойственную живому организму. Парень слишком поздно осознал, что доски ныне не питают чужую жидкость, нет, сейчас именно смуглые руки были измазаны в алой крови. В ушах звук только его прерывистого дыхания. Минор брал ноты, твердящие о лживости слуха. Взгляд косился на костяшки, но фокусировка зрения тщетно провалила свою обязанность в правдивости лика. Порох укрывал полотно, затмевая взор.       Пустота поглотила всё. Даже себя Диас не мог лицезреть. Он слышал шаги со всех сторон, но ни одни из них не достигли тела, скрутившегося в темноте. Пытаясь забыться из этого кошмара, юноша истошно кричал, но звук никогда не достигал стен. И когда внезапно белый свет озарил его лицо, парень увидел окровавленную голову напротив, но без лица.       Смешанные вдохи дерут горло, когда Шон резко просыпается, его ресницы подёргиваются. Ускоренное сердцебиение сулит остановку вечного двигателя, душа мужчину ремнём покинутых лет в связке с сожалениями, что вкалываются под кожу и дальше, залезая в закрытые замки, дёргая за старые раны. Грудная клетка быстро вздымается и опускается, будто в шар пускают воздух, а затем сдувают. Он понимает, что футболка насквозь пропиталась потом, его дёргает от адреналина, но двинуться тело не имеет возможности, будто вокруг обмотали цепями последствий.       Яркий свет медленно пробирается в щёлку закрытого окна, слепя один рабочий глаз. Ни пошевелиться, ни успокоиться — любые попытки терпят крах. Ему остаётся только надеяться, что Даниэль не услышит кряхтящие звуки из другой комнаты. Взгляд цепляется за потолок, а тот по иронии судьбы начинает искажаться и опускаться прямо на тело мужчины. Руки чувствуют, как их касается влажность. Вода. Судьба хочет утопить его, зажав между стенами. Шон крутится в агонии, отчаянно хватаясь за смятую простынь. Он задыхается, когда вода попадает в нос, а дальше затыкает лёгкие. Секунда — и он становится частью этой воды, что так сильно напоминает Диасу кровь.       Мужчина с грохотом скатывается на пол, утаскивая за собой скомканное одеяло, задевая локтём тумбу. Рука бездумно шарит по поверхности последней, сбрасывая по чистой и искренней случайности изрисованные листки, вырванные из скетчбука. Огрубевшие пальцы хватают таблетки и моментально закидывают их в рот, сразу беря стакан с виски. Глоток отдаёт болью в горле, но это волнует меньше, чем голова, трещащая по швам. Он ведёт рукой по виску, смазывая к щетине. Ощущение крови на ладонях никуда не делось.       Взгляд скользит по комнате, ища намёки на ещё какую-то галлюцинацию, и, к счастью и облегчённому вздоху, не находит никаких изменений, кроме разбросанных вещей вокруг себя. Он приподнимается и зрачок опускается на листки бумаги. Один и тот же человек. Образ, который не даёт покоя. Когда Диас берётся за очередную работу, судьба кладёт на него огромный болт, пока душа ведёт линии, свойственные человеку, который когда-то согревал сердце своим присутствием, словно некий гарант счастья. Каждый скетч был вычерчен с особым смыслом. Это всегда был он, но Шон никогда не мог повторить его лица. Эта часть рисунков всегда была перечёркнута или оставлена пустой.       Он не помнил его лица.       Смазанные черты, искажения человечности и пустая кожа — это всё, что было в воспоминаниях.       Шон с каплей раздражения от своей слабости, а точнее навечно не закрытого гештальта, встал с места, чуть покачнувшись, и попытался привести себя в порядок, забив на разгром. Надо было снять потную футболку. Ощущение грязного тела не давало успокоиться ему ни на секунду. Стоило вообще переодеться да и выбросить к чертям эти шмотки. Диас помотал головой, словно беседуя с самим собой, и направлялся к другой части комнаты.       Шаг.       — Шон, — щёлка в зубах задевает быстро ринувшийся взор.       Этот тембр голоса. Расслабленная поза, вмешавшаяся в интерьер комнаты, чуть сгоревшие на солнце плечи, опиравшиеся на белую дверь. Лёгкие начинают зудеть, заставляя закашляться, напоминая о выкуренной пачке сигар за ночь.       Сердце сдавливает тисками, когда одетый в свободную чёрную майку и шорты с принтом пальм парень напротив снимает солнечные очки и склоняет голову в сторону.       Диас не верит своему глазу, когда видит его лицо. В усмешке вопрошающие и склоненные густые брови, голубые глаза, чуть морщащиеся от непривычки, вызванной сменой освещения, покрасневший нос, проткнутый пирсингом, и мягкие губы, уголки которых тянут вверх, создавая неподдельную улыбку.       — Финн... — Мужчина еле проговаривает это имя, всё также приятно перекатывающееся на языке. МакНамара хмыкнул, заставив дреды на его голове покачнуться. Диас переставляет ноги медленно, будто ступор никуда не делся.       Близко, но далеко. Шон спотыкается, пытаясь не утерять чужой родной лик.       Моргает — его нет.       — ... Я скучаю, — слова остаются шёпотом монолога. Шон останавливается у двери, видя пред собой только ненавистную пустоту.       Одинокая слеза скатилась по щеке, пока второй глаз остался навсегда нерабочим. В тот день умерла и часть его души.