♦️♦️♦️
19 июля 2024 г., 23:27
— Северус, я так устал здесь находиться, — говорю я профессору Снейпу. — Застрять в междумирье — не то, о чём я думал, но… несомненно, заслужил.
— Вы же знаете условия перехода на иную ступень, директор, — Северус равнодушен. — Действуйте.
— Я уже искупил вину перед сестрой, братом и даже Геллертом. Я исправил много ошибок, — не знаю, зачем решил поделиться личным? Но отчего-то так хочется.
— Вы не исправили главного, директор.
— Прошу, не называй меня директором, мы больше не в Хогвартсе, — смотрю в белую туманную даль. Здесь так пусто и холодно, что накатывает меланхолия. — Ты ведь тоже, Северус, до сих пор здесь.
— Я сознательно не исправляю ошибок. Меня устраивает междумирье, сэр. Не желаю оказаться там, где есть кого встретить.
— Лили… — я сожалею, но лицо Снейпа непроницаемо. — Ты не хочешь встречаться с Лили.
— Не будем обо мне, директор. Присутствие здесь нежеланно вам. Исправьте ещё одну ошибку, искупите свой грех, и отправитесь к своим родным.
— Боюсь, что поздно, — звучит голос со стороны, и рядом с нами возникает фигура в белом плаще, не имеющая лица.
— Почему? — изумляюсь я. — Я готов искупить вину перед Гарри. Я хотел сделать как лучше, считал, что лучше пожертвовать одной жизнью, чем сотней тысяч, но мальчик верил мне, а я скрыл правду…
— Гарри Поттер умер, — прерывает фигура в белом. — Ты слишком долго думал, Альбус Дамблдор. Прошло пятнадцать лет, Старший Аврор Гарри Поттер убит в очередном рейде. Он здесь.
— Но… — заикаюсь. — Мой мальчик… Как же так?
— Это вы сделали его Спасителем магического мира, это вы нанесли ему травму. Гарри Поттер до сих пор считал себя обязанным быть спасителем и не имел инстинкта самосохранения. Это вы, Альбус, сделали его таким.
Слова жестоки, но справедливы, невыносимо больно слышать это.
— Я ничего не могу сделать? — умоляю, нервно теребя складки длинной мантии.
— Дай ему прожить этот опыт до конца. Ты возложил на него миссию спасения мира, теперь позволь прочувствовать твоё предательство. Он всё ещё верит в тебя. Любит тебя. Он не прожил то, что должен был.
Слёзы выступают на глазах, но покорно киваю. Я готов.
— Сейчас ты созрел, но испытание и искупление будут заключаться в другом. С новообретённой мудростью старика ты, конечно же, без особых проблем справишься с задачей. А вот с юным горячим сердцем и незрелым разумом — поди попробуй? — хохочет фигура, и мне впервые страшно.
Лицо Северуса тоже напряжено, что усугубляет ситуацию.
— Что вы хотите сказать?
Вместо ответа безликая фигура взмахивает рукой над моими седыми волосами, и я чувствую, что становится легче дышать, как перестают болеть колени и рука после проклятия, кровь быстрее бежит по сосудам, что определенно горячит тело. Мне давно не было так тепло.
— Что происходит? — поражаюсь тому, как звучит голос — молодо, свежо, как раньше, а лицо Северуса впервые выдаёт лёгкую эмоцию. Удивление.
Фигура колдует большое зеркало, где в отражении на меня смотрит точная молодая копия — рыжеватые кудри аккуратно уложены, такого же цвета борода чётко оформлена. Я выгляжу, как тогда: много-много лет назад, в самый расцвет свершения ошибок.
— Иди, Альбус. Гарри ждёт тебя.
Не успеваю попрощаться с Северусом, как вихрь эфемерно-лёгкой магии уносит в неизвестность.
***
Я оказываюсь в старинном особняке, где в шкафу бесчисленное количество нарядных костюмов, на столе пузатый фарфоровый чайник, стену украшает портрет неизвестного учёного, подозрительно похожего на Северуса, а на полу лежит футляр с саксофоном. Бережно беру мундштук, поглаживая золотые изгибы, а затем подношу к губам. Я не играл с тех пор, как победил Геллерта. Не мог себя заставить притронуться к инструменту. Геллерт так любил его слушать. Робкие первые звуки наполняют комнату, разрезая тишину. Я вдохновлённо извлекаю мелодию, осторожно трогая пальцами клапаны. Громкий стук в дверь прерывает игру, я откладываю саксофон и открываю замок. На пороге стоит Гарри. Но не тот мальчишка, которого запомнил перед смертью, уже не те напуганные глаза и не тот угловатый юношеский овал лица. Передо мной взрослый мужчина, повидавший в жизни многое, — заматеревший, огрубевший, бесстрашный. И только беспокойные вихры чёрных волос без изменений — поттеровские гены. — Мне сказали, я могу пожить здесь, — хмуро глядит он из-под широких бровей. — Не понимаю, я попал в рай? Или куда? Первый раз я умирал и попал на вокзал Кингс-Кросс, — Гарри изучающе разглядывает дом. — Там встретил своего профессора, сказавшего, что могу вернуться. Сейчас, как понял, я умер окончательно. — Здравствуй, Гарри, — улыбаюсь я. — Вот мы и снова встретились. Неверие на лице Гарри сменяется изумлением, он даже открывает рот и несколько секунд выглядит как рыба без воды. — Профессор Дамблдор? Но почему вы… так молоды? — Такова загробная жизнь, — развожу руками. — Проходи.***
Гарри поселяется у меня, и я замечаю, что тому неловко. Пытаюсь разрядить обстановку шутками, притчами, музыкой, но и одновременно помню о своей задаче, выполнение которой пока не представляется возможным. Я так горел желанием исправить ошибки, но теперь, в непосредственной близости от Гарри, совершенно не знаю, как это сделать. Взгляд Гарри из-под лохматой чёлки любопытствующий, изучающий и немного насмешливый, и я почему-то тоже чувствую себя неловко сидя рядом. Звук стукнувшей о стенку бокала ложки отдаётся колокольным звоном в голове и всё сильнее пробуждает чувство вины, хоть это иррационально. — О чём думаешь, мой мальчик? — решаюсь спросить, видя задумчивый взгляд Гарри. — Директор, — издаёт басовитый смешок Гарри, — вы выглядите моложе меня, какой я вам мальчик? Ваш Золотой мальчик остался в Хогвартсе. — Прости меня, Гарри, — внезапно говорю я, вызывая ещё один смешок. — Я не злюсь, директор. Вы всё сделали правильно. Будучи аврором, принимая отчаянные решения, я стал больше понимать вас. Детские обиды остались в прошлом. Иногда что-то ёкает в груди, но я почти безразличен. Зелёные глаза за стёклами очков теплеют, грубая ладонь ложится на мою руку и сжимает пальцы. — Простите себя, сэр. Это важнее. Я чувствую искреннюю привязанность к этому мальчишке, впрочем, я слишком привык таким видеть, а Гарри уже давно не юнец, заглядывающий в рот любимому директору. И то, что тот давно не зелёный подросток, говорят многозначительные взгляды, бросаемые на меня. Сначала думалось, показалось, но постепенно понимаю, что взгляды становятся с каждым днём всё более однозначными и понятными. А после того, как Гарри бесцеремонно вошёл в комнату, застав меня выходящим из ванной по привычке не одетым, и бросил заинтересованный взгляд на моё тело, то сомнений не осталось — я нравлюсь Гарри. Последний раз на меня так смотрел Геллерт. И я помню, чем всё закончилось. Стараюсь дать понять, что все безуспешно, Гарри мой бывший ученик, и даже смена внешности и возраста не меняет прошлого. Но Гарри настойчив и упорен, как истинный гриффиндорец. Он первым целует меня, прижимая к стене, и шепчет: — Мы вместо небытия после смерти находимся Мерлин знает где. Кто нас осудит? Мы вольны делать, что захотим. Трудно не поддаться напору Гарри, и ещё труднее, когда собственное сердце стучит так быстро, как не стучало больше полувека. Когда мысли настолько хаотичны, что можно сказать, будто в голове гуляет ветер. Я всегда считал себя умным и талантливым волшебником, а в последние годы перед смертью меня часто называли мудрым. Но в юные годы отличало не только это, ещё темпераментность и страстность — то, что объединяло с Геллертом в первую очередь. Ещё до всех поисков Даров Смерти. Я почти позабыл, каково это — быть желанным и желать. Есть ли какие-то рамки в их случае? В посмертии? Могу ли я признаться, что уже не тот мудрый директор, каким меня помнит Гарри, а отбитый на всю голову экспериментатор? Геллерту нравилось. Мы были похожи на двух безумных зверей, спасибо, что есть магия… Вдруг и Гарри понравится? Он замечает мой загадочный взгляд, я вздыхаю и решаюсь быть откровенным. Я ничего не рассказываю толком, но хочу показать. Прерываю настойчивый и ласковый поцелуй Гарри. — Сила любви всегда спасает в тяжелых случаях, Гарри. Я всегда говорил тебе об этом, — полубезумно шепчу я, а в висках стучит молодая горячая кровь. — Я любил тебя, мой мальчик, знай это. Как наставник, учитель, как друг. Моя любовь могла спасти тебя, если бы понадобилось, но чувство вины перед тобой убило её. И теперь здесь, в междумирье, возродясь заново и встретив тебя, понимаю, что от той любви ничего не осталось. Только вина. Но ты дал мне почувствовать то, что не чувствовал уже давно: что любят меня. Что меня желают. И я увидел, каким ты стал. Как ты вырос. Но мне так жаль, что из-за меня ты погиб в тридцать три года. Это слишком рано. Но Спаситель всегда остаётся Спасителем, да, Гарри? Тот смотрит на меня не совсем понимающим взглядом, а ещё он явно ошарашен моей откровенностью. Грани стёрлись. Учитель, ученик, уже не важно. Мы оба мертвы, но одновременно оба живы. А значит, ничего более не страшно. — Ты Спаситель. Но ты обижен на меня, — говорю я, одновременно колдуя деревянные доски, приколоченные друг к другу крестом. — Эту боль нужно вытеснить другой болью и заменить любовью. — Вы не напугаете меня, профессор Дамблдор, — хитро прищурясь, говорит Гарри. — Ни болью, ни любовью. Я с силой толкаю Гарри к кресту и целую жёсткую линию губ. Раскидываю его руки — так символично — и привязываю верёвками запястья к доскам. Гарри всегда был связан по рукам. С самого рождения. Взрослые люди предопределили жизнь за него. Все его самостоятельные отважные шаги и поступки в результате оказались ходами пешки в руках игроков. Я всегда знал, что он должен умереть. Я боялся привязаться к нему, но привязался. Как и Северус. Алые лепестки на ладонях растворяются в воздухе, превращая немного туманный воздух междумирья из белесоватого в розовый. Испарина на лице Гарри, вздутые вены на лбу и сжатые челюсти выдают его боль, но уста немы. Острые гвозди проходят через мышцы и сухожилия и вбиваются в крест. Ладони, стопы — изящно, красиво, с красными росчерками — приколочены к кресту. Это сделал я. Своими руками. Уже давно. Во имя общего блага. Но сегодня всё по-другому. Я целую изувеченные руки, ловлю губами красные солёные бусинки. Боль Гарри застывает на пальцах, сковывает их, останавливает движение, холодит сердце. Я казню невинного. А Гарри невинен, — я знаю; все это знают, — но первородность боли не стимул жить, стимул умирать. Сегодня обойдемся без тернового венца, хочу любоваться чёрными лохматыми прядями, сейчас чуть слипшимися от пота. Я снова целую, целую, целую — щеки, губы, нос, уши, веки, — ловя каждый отголосок боли и эмоций. — Ты невинен, — говорю я. — Но я убил тебя почти собственными руками. Вложил в твои ладони орудие самоуничтожения, ведь я знал, что ты не сбежишь. Ты мой самый большой грех, Гарри. Грехи нельзя искупить молитвами. Грехи нельзя замолить. Грех нужно выкорчёвывать насильно, давая тебе то, что ты так желал — наконец понять, что твой директор предал тебя с самого начала. Я даю тебе ощутить эту боль. Вот она, чувствуй. Это всё я, Гарри. У Гарри катятся по щекам крупные капли, словно летнедождевые. — Ты всегда учился идти к свету, каждую секунду зная, что можешь остановиться. И остаться там, в бездне тёплой уютной тьмы. Но тьма не смогла овладеть тобой. Ты всегда носил в сердце любовь. Прибитые руки, слабеющее тело — чувствуешь боль? Она внутри. Она уходит из души Гарри, больше не отравляя. Средоточие боли — в ладонях и стопах. Средоточие любви на наших устах, соприкасающихся в горько-медовом поцелуе. — Пожалуйста, — просит Гарри, — мне нужно ещё немного боли. И я готов её отпустить. Сделайте мне больно. Настолько, насколько сильна эта древняя магия — любовь. Я сдираю с него одежду, она падает к его пронзённым ногам. А я припадаю к ним, лобзая окровавленные стопы. Облизываю каждый палец, будто ласка сотрёт боль. Тебя любили, Гарри, но ты должен был стать жертвенным агнцем. Прости меня за это. Силы покидают его, но это правильно. Это хорошо. Я вытаскиваю гвозди из дерева и плоти, причиняя в два раза больше боли, но Гарри, стиснув зубы, терпит. Развязываю верёвки, и Гарри падает на землю, обессилевший. Он стоит на коленях, я подхожу близко и поднимаю его подбородок. У Гарри улыбка безумца. — Альбус, — говорит он мне впервые. — Ты любил Грин-де-Вальда? Сделай со мной то, что делал с ним. Хочу познать грани бесстрашной любви. Я склоняюсь над сломанной марионеткой опытного кукловода, игнорируя слепящие глаза слёзы, и достаю кинжал. Молниеносно и решительно вгоняю острие в середину шеи. Кровь хлещет фонтаном, но недолго. Я открываю ножом горло с гладкими нежными стенками. Я не чувствую отвращения или жалости, лишь предаюсь воспоминаниям о сумасшедших играх на грани двух сильных волшебников. Это лучше, чем рот. Гарри так улыбается, что хочется срезать и улыбку. В этой улыбке я вижу Геллерта, я искупил свой грех в его лице, но он не отпускает меня. Гарри улыбается — болезненно, мучительно. Шея вся в крови. Повсюду кровь. Кровь капает на грудь, кровь капает на землю. Темно-вишнёвая, сладкая, ароматная. Для Гарри время застывает, теперь его мир полностью состоит из боли. Он недоверчиво смотрит на меня и на собственное тело, подвергшееся спонтанному вскрытию. Да, не каждый день доводится видеть себя таким. Глаза уставшие, красные, опухшие, и видно, что он ничего не хочет: потому бессильно их закрывает, издавая хриплые стоны истерзанным горлом. Свистящие, булькающие, невнятные. Очевидно, он не знает, чего ждать, но принимает всё со смирением. Я нависаю над ним, чувствую сбившееся дыхание и колдую кое-что из секретного арсенала — теперь Гарри немного легче дышать. Храни Мерлин магию. Притягиваю его за волосы ближе. Он шумно выдыхает искусственным отверстием в горле, резко прерываясь от того, как рана заглатывает мой член. О, да. То, что я хранил в себе столько лет. Вожу членом быстро и легко, он весь в крови, крови много, она на коже, на земле — повсюду. Чувство наполненности там, где быть не должно, вызывает у Гарри жар; его глаза распахиваются, — зелёные, зелёные, — и перехватывает дыхание. А я ощущаю нежные стеночки, ласковые, словно крылья мотылька, чужеродную влажность, что окрашивает розовым мою напряжённую плоть. И я знаю, что так правильно — именно я должен причинять подобную боль, отвергая нежность Гарри и его честные порывы. Я всегда предавал тебя, мой мальчик, предаю и сейчас. Гарри от стресса и кровопотери выглядит болезненно бледно: голова запрокинута для лучшего обхвата раной моего члена, слюна стекает тонкой струйкой с уголка рта, а глаза… В глазах появляется сталь. Наконец-то понял, как я виновен перед ним. Наконец-то боль стала физической, выходя из него наружу. После такого Гарри никогда больше не стал бы спасать людей, если бы вернулся назад в мир живых. Вид Гарри заставляет меня мучительно сжать член и вогнать до самого основания. С глухим рыком кончаю прямо внутрь и дрожащей рукой вынимаю пенис, пачкая контрастирующей с кровью спермой. Она осталась где-то совсем глубоко и была видна лишь одиноким белёсым всплеском. Самая «глубокая глотка», глубже не бывает. То, что всегда позволял мне Геллерт и то, что я позволил себе с Гарри. Его горло — чёрная топь, сдобренная всполохом розово-сливовой красоты. Парадная история фальшивой любви. Сегодня я прошёлся уверенным шагом по дну его отчаяния, уныния и усталости жизни, и сейчас там нет ничего, кроме страха неизвестности. Но со мной не стоит бояться. Я дал Гарри осознать мой грех и прочувствовать предательство своим телом. У меня внутри больше нет бездны. Памятник ей я ношу на правой — ту самую чёрную дыру, которая накрыла нас сегодня. След проклятия не виден сейчас, но я знаю, что он есть. Памятник личной пропасти. Я отпускаю тебя, Спаситель. Ты сделал всё, что от тебя хотели. Больше ты никому ничего не должен. Ни старику-учителю, ни остальному миру. Да, ты понял, что я не добренький наставник и не твой друг. Отпускаю тебя, просто Гарри. Он уходит с залеченными моей рукой ранами плоти, унося огромную рану в сердце, но и та заживёт со временем. Это правильно. Так и должно быть. Мне больно и горько, но я тоже искупал свой грех. — Ты всё сделал правильно, Альбус, хоть и довольно своеобразно, — фигура в плаще вновь возникает передо мной. — Ты прощён. Больше ты не будешь находиться в междумирье. — Я всё отдал бы, чтобы Гарри вновь вернулся в мир живых, — шепчу я со слезами на глазах. — Даже своё место в спокойном уединении? — Да. — Это большая жертва, Альбус, и я вижу твою решительность. В моих силах оставить тебя навечно там — в преддверии колыбели покоя. А взамен Гарри Поттер вновь воскреснет. — Я согласен, — искренне говорю незнакомцу. Тот удовлетворённо хмыкает, вновь проводит рукой над моей головой. Седые пряди волос падают на лицо, а конечности покрываются морщинами. Правая рука темна и зловеща — вот он мой памятник ошибкам. — Ты искупил свои грехи, Альбус. Гарри Поттер возвратится в мир живых, ну а ты… — он многозначительно молчит, а я смиренно склоняю голову. — Я отпускаю тебя на покой. Неверяще вскидываю глаза. — Да, — кивает фигура. — Это было последнее испытание. Прощай, Альбус. Теперь ты свободен и от добра, и от зла. Я растворяюсь в белом эфире под звуки саксофона, звучащие в голове, отправляясь туда, где знают жизнь. Туда, где помнят о смерти. Туда, где я забуду обо всём и, наконец, обрету вожделённый покой.
