Цветок папоротника

      Сначала Серёжу бросили родители.       Это произошло в раннем детстве, в то время, как маленький он не должен был ничего понимать и помнить. Но выражение лица матери, когда она оставила его одного в лесу; вытирающего лоб отца, делавшего вид, что уж очень устал нести на опушку маленькое, худое тело своего нежеланного ребёнка он запомнил навсегда.       Родители ушли от него по той тропинке, которая вела домой, Серёжа это точно знал. И он порывался, желал крикнуть им вслед, встать с этого большого камня, на который его посадили, и побежать за теми, кто был для него мамой и папой. Но толстая верёвка опутывала его тело так плотно, что было тяжело вздохнуть; плотная тряпка так крепко была повязана вокруг его головы, что он не мог сказать ничего — оставалось только кричать.       Кричать, плача; кричать, чувствуя, как заканчиваются слёзы; кричать, пока он не уснул или не потерял сознание.       Затем его нашла старейшина. Не из той деревни, в которой он бегал по цветочному лугу и играл с маленькими телятами, а из той, где было всегда мрачно и тускло.       Когда маленького, не видавшего жизни Серёжу привезли туда на подозванной большой тётей телеге, он вновь захотел плакать, лишь увидев свой новый дом. Из каждой избы здесь валил густой чёрный дым, со всех сторон деревню окружал лес, а люди ходили грустными, потерянными и уставшими неприкаянными душами.       Но Серёжа не заплакал. Ни в момент, когда крепко впившиеся в тело верёвки наконец спали с него, ни когда он выпил святой воды спустя бог знает сколько времени, ни тогда, как добрая тётя-спасительница начала громко на него кричать спустя день за «нахлебничество. И вообще, пора работать, раз руки, ноги есть, малец».       Ему было всего пять лет.       Лицо мамы в кошмарах постепенно сменилось лицом Людмилы Святославовны, которая попрекала его за бездельничество, нахлебничество и невозможность помочь её старикам.       Ему было семь, когда он начал ненавидеть себя.       Ненавидел за одиночество; за отсутствие сил, в то время как детки постарше помогали отцам колоть дрова, а матерям вырывать сорняки; за то, что его называли «ничейным». Но каждый раз он улыбался, хоть и трясся, как осиновый лист, когда тётя Люда повышала на него свой и так громкий голос. Терпел это.       В одиннадцать лет он узнал о празднике.       Во время очередного пиршества жарким летним днём Серёжа прогуливался мимо одной около лесной избушки. Он всего лишь собирал растущую там землянику, чтобы столочь её и размешать с молоком любимой старенькой Бурёнки, однако громкие голоса, доносившиеся оттуда, не могли не завлечь мальчика к себе.       — Малец-то мой, ишь чего, раздобыл прямо из большой деревушки книженцию интересную. Говорит, поверий уйма, каких только присказок да поговорок ни собрано. Я по головке его погладил да послал восвояси, мол, отдыхай, добытчик ты деревенский.       Мужики его дружно заукали, заакали, как только послышался шорох переворачивающихся страниц.       Серёжа не смог пройти мимо. Из его рук упала целая горстка земляники, и он, приблизившись к окну и встав на носочки, стал наблюдать.       Книга была большая, даже громадная. Такая толстая, будто единственный Серёжин сборник со сказками удвоили и вытянули вширь. И картинки там были, и буквы красивые выводились: закорючки, палочки, петлички — всё было идеально в ней. Уже давно не видевший счастья в жизни Серёжа захотел достать её.       Но в первое время он боялся: как это, он и украдёт чью-то вещь? Да не абы чью, а мальчика, с которым они часто ходят полоть картофель? Для целомудренного и доброго Серёжи это было слишком грешно. Он даже начал застревать в церкви допоздна, лишь бы его больше не волновали омерзительные мысли.       Но прошли два дня, за ними ещё четыре, там и целая неделя, а мечта об этой книге не пропала никуда — лишь усилилась.       Тёмной ночью Серёжа принял решение залезть к ним в дом. «Так надо для твоего же счастья» — уверял он себя сам. «Тебе так будет легче! Укради, забери, присвой!» — кричал злой голос в его голове. И он подчинился, поддался ему.       Через приоткрытые ставни он в кромешной темноте пролез в чужую избу, ветхую, старую, но такую тёплую. Ведь в семье, где отец гладит своего мальчика по голове, называет его молодчиной и целует в лоб перед сном, не может не царить тепло.       «Укради, Серёжа! Укради и спрячь!»       На цыпочках пробираясь к шатким полочкам, Серёже было всё страшнее. Во рту скапливалось столько слюны, что каждый раз сглатывая её, он оборачивался, боясь ненароком разбудить жителей дома. Под ногами трещала древесина, от каждого шага тряслась вся мебель, но цель была важнее всего.       Пробравшись к стопке книг, он сразу заприметил нужную — она ярко выбивалась из кучи однотонных корешков своей витиеватостью и красочностью. Схватив её, Серёжа, уже не боясь ничего, сиганул в открытое окно, и побежал, что есть мочи.       Бежать он долго, увы, не мог. Будучи замкнутым и хилым пареньком, Серёжа никогда не интересовался местными играми и развлечениями, поэтому выносливости, как и такового опыта, у него не было.       Однако за ним никто не бежал. Где-то за лесом квакали жабки, кричали горихвостки и стрекотали кузнечики. Вся деревня спала. Не спал лишь он один.       Нести добычу домой к тёте Люде — страшно, опасно и неправильно. Она увидит, закричит и выгонит его так же, как это сделали его «родители». Серёжа огляделся по сторонам, кинул книжку на землю и открыл первую страницу. Из кармана достал единственную ценность в жизни — старый серник, который он носил для таких случаев, зажёг его и принялся освещать им книгу.       Пёстрые картинки оживляли давно угасшие чувства внутри мальчонки, аккуратно выведенные буквы радовали глаз, пока Серёжа бегло просматривал содержимое. Тут были и лешие, и вурдалаки с русалками, но все эти небылицы его не волновали. Он целенаправленно искал ту картинку, которую увидел у тех мужиков: папоротник с алеющим, светящимся цветком.       Пролистнув чуть назад, он смог прочитать оглавление: Праздник Ивана Купала в ночь на 24 июня. Глаза Серёжи загорелись ранее невиданным никому огнём. Появилась надежда на лучшую жизнь, и для неё нужен был лишь цветок. Вот сорвёт Серёжа его, и сразу воплотятся в жизнь две его мечты: появится лучший друг и семья. Он будет утопать в любви и заботе. Он станет нормальным!       Книгу Серёжа сначала хотел вернуть, ведь изначально ничто, кроме желания увидеть красивые картинки, не завлекало его. Но лишь мысль о том, что он потеряет источник таких знаний, заставляла его трястись над ней, словно Кощей над златом.       «Никому и никогда!» — пообещал себе злой внутренний голос Серёжи.       Засунув книгу под мышку, он, несмотря на все свои сомнения и опасения, всё-таки понёс её в сторону дома, намереваясь положить в тайник. Ещё в первую неделю своего пребывания в деревне он заприметил одну невзрачную дощечку, которая проваливалась каждый раз, как на неё кто-то наступал. Сначала это раздражало, но потом, найдя в ней выгоду для самого себя, Серёжа готов был охранять её до конца своих дней, лишь бы дощечку не сменили.       Вернувшись домой и не разбудив тётю Люду, Серёжа аккуратно положил книгу в тайник, беззвучно, как мог, закрыл его и прыгнул на кровать. Укрывшись одеялом до ушей, он со счастливой улыбкой попытался уснуть, но образ яркой жемчужины на папоротнике никак не мог оставить его мысли в покое. Ворочаясь в попытках найти удобное положение, которое бы его усыпило и выкинуло цветок из головы, он провёл почти всю ночь.       Проснувшись с первыми криками петухов, Серёжа понял, что к первым двум мечтам постепенно добавлялась третья: достать цветок папоротника. И пусть в него никто не будет верить, все будут смеяться ему в лицо, но он ни за что не отступит и не сдастся.       Так, первая вылазка за цветком произошла в тайне ото всех.       Прочитав в книге про приготовления и про возможные опасности, Серёжа выдвинулся на поиски. Волшебных скатертей, освящённых заточенных клинков и знаний мантр у него не было, но его это совершенно не останавливало. Ему было бы достаточно просто убедиться в том, что поверья его не обманывают; что правда существует цветок, яркий, как закатное солнце, освещающий кромешную темноту леса и исполняющий желания.       И вот, пробираясь в глубь леса, он повторял про себя «Не оборачивайся, не откликайся». Глаза бегали по всей округе, пытались найти хоть что-то светящееся. Всё дальше Серёжа пробирался в лес, всё тусклее становился свет в окнах изб его деревни. Но ничего из этого не смущало Серёжу, ничего не заставило бы его свернуть с намеченного пути.       Он знал, где здесь росли папоротники. В детстве, когда деревенская ребятня пыталась его развеселить и расположить к своим забавам, они части бегали около болота. Кто-то ловил лягушек, кто-то кидался тиной, а Серёжа молча наблюдал за ними, сидя в целой папоротниковой роще.       Добежав до этого места и оглядев их все, ничего похожего на ярко-алую плывущую по воздуху жемчужину он не нашёл.       По его подсчётам оставалось…       «Шестьдесят, пятьдесят девять…»       Он судорожно вновь просмотрел папоротники, но по итогам лишь грохнулся в болото и измазался в здешней грязи.       «Пятнадцать, четырнадцать…»       Это была заведомо проигранная битва. Серёжа не должен был расстроиться, он настраивал себя на уход отсюда с пустыми руками, но гнилой и мерзкий осадок всё-таки остался. Чумазый и грязный он тихо поплёлся обратно, придумывая историю для тёти Люды о том, где же он пропадал в столь позднее время.       Серёже было грустно, но он знал, что всё время будущего у него впереди. Потом обязательно получится!       В следующем году сохранить тайну о цветке не удалось. То ли помешал болтливый язык, который, как и мысли, Серёжа совсем перестал контролировать, то ли любопытство всех соседей. С каждый месяцем ставни на его окнах закрывались на более долгое время, всё меньше он начинал разговаривать и выходить из дома. Тётя Люда кричала на него, силком вытаскивала из дома, но умный мальчик протаскивал с собой перо, чернила и бумагу, на которые выливал какие-то свои мысли.       Каждый праздник исконно заканчивался желаниями; и в то время, как остальные дети просили здоровья себе и родителям, много игрушек или собачку, Серёжа загадывал найти этот глупый цветок папоротника.       Над ним смеялись, говорили, что он глупец, раз сам подобные сказки выдумывает. И Серёжа бы показал им книгу, прочитал всё, что там написано, но это значило бы признаться в совершённом преступлении. Поэтому уж пусть лучше его считают странным, зато честным.       Ему было одиннадцать, когда во второй раз до полуночи оставались считанные минуты.       Теперь Серёжа знал, что расстроится, если не сможет найти своё сокровище. С первого раза у него никогда ничего не получалось.       Чем ближе подбирался нужный час, тем обиднее становилось. Да, у него снова не было никаких вещей для ритуала, да, он никак не подготовился, но взглянуть на это чудо воочию не запрещал никто, надо было лишь найти…       Раздвигая руками ветки берёз, закрывающих весь обзор, Серёжа на миг остановился. Вдали полыхал огонь. Маленький, слабый, но переливался из стороны в сторону точно, как это описывали в книге. Рванув что есть мочи, он выбежал на свет и попал на опушку, где его в детстве бросили родители.       На удивление, ни папоротников, ни цветков там не было. На краю леса стоял мальчик, держащий в руке самодельную лампу. Ростом как Серёжа, только чуть коренастее. И волосы у него были не рыжие, а такие тёмные, словно сажа или перо вороны, которая каркает у Серёжи под окнами.       Предварительно пошелестев листьями на деревьях и наступив на сухие ветки, Серёжа вышел у него из-за спины. Почувствовав чужое присутствие, мальчик обернулся и резко выставил перед собой лампу.       Рядом с ним стоял не волк, не медведь, а что-то забывший в лесу паренёк его возраста.       — Ты откуда? — первым спросил мальчик-воронёнок, хотя, смотря на волчий клык на его шее, Серёже хотелось назвать его волком.       — В той стороне внутри леса деревушка, — отмахнулся он, пристально оглядывая парнишку.       — Меня Олег зовут, — с мягкой улыбкой протянул мальчик руку.       — Серёжа, — немногословно пожал её. — А ты-то сам откуда будешь?       — Мамка с папкой на охоте погибли, а старцы из деревушки — хоп! — и вышвырнули за шкирку. Слоняюсь, как потерянный, ищу, где б прирасти-то можно было. Поэтому, наверное, уже ниоткуда.       Серёжа встал как вкопанный. Что ему нужно было сказать? «Я тебя понимаю, меня здесь бросили родители на растерзание диким зверям»? Или «Мне жаль, братец, но помочь не могу, скитайся дальше»? Нет-нет-нет! Всё не то, к нему надо иначе…       Поймав на себе вопросительный взгляд, Серёжа без слов схватил Олега за руку и повёл за собой сквозь дебри уже изученного вдоль и поперёк леса.       Может, это было намёком от сил свыше, а может и простым стечением обстоятельств, но Серёжа знал одно — он не сдастся. Раз одна мечта сбылась, то сбудутся и остальные.       С тех пор, как Серёжа привёл Олега под руку в свою деревню, она постепенно переставала быть такой гнусной и пугающей. Цветы соседки Купавы начали расцветать спустя два года, деревья начали шуршать своими листьями приятнее, а холодная и одинокая комната совсем перестала быть похожей на себя.       Олег скрашивал жизнь каждого человека в деревне, все становились добрее и мягче. Даже злая Людмила Святославовна не отругала ни Серёжу за такую самовольность, ни только пришедшего к ним Олега.       Парень он был деловитый, складный. Умел буквально всё: надо порубить дрова? — Олежик, лучик наш, сходи пожалуйста! — протекает крыша? — Дойди, Олеженька, до тётки с фиалками, а она тебе пирожков капустных даст!              Он нравился всем, следовательно, не мог не понравиться Серёже. Они ютились в одной кровати первое время, теплились друг у друга в объятьях и клялись быть рядом друг с другом всегда, лишь бы один из них не грустил.       Они были братьями для всей деревни, но за этими братьями скрывалась глубокая связь, полное понимание, отсутствие отторжения и благодарность за новообретённого человека под боком.       Олег говорил: «Я растерзаю каждого хищника, который посмеет хоть лапой тронуть тебя!» — отсылая на случай смерти родителей, клянясь, что в этот раз защитит самое дорогое.       Серёжа отвечал: «Я позабочусь о каждой царапине, которую оставят эти твари» — отсылая на неумение своих родителей заботиться и ухаживать, намекая, что всегда будет рядом.       И ничего, казалось, больше не надо было.       До того момента, пока Олег не стал уходить на охоты с остальными в возрасте восемнадцати лет.       Серёжа его отговаривал, мол, опасно там; растерзают его медведи, утащат в берлогу, а он потом ищи-свищи по лесу! Но Олег его не слушал; говорил, что без этого их с Серёжей просто вышвырнут из единственного места, которое можно было назвать домом, что так не останется еды и деревня замучается голодом.       И Серёже ничего не осталось. Только смирение. Как бы ни была страшна мысль о потере единственного близкого человека, в его словах была доля правды. Если не он — то кто? Старики, уже давно передвигающиеся только c опорой на толстые палки? Или маленькие детки, ещё не видевшие свет и не державшие в руках даже примитивного оружия? Либо он, либо никто другой.       Серёжа, конечно, пытался предложить себя на эту роль. Даже не боялся, что не сможет. Однако Олег воспротивился, взъелся, как соседская Мурка, уж точно готов был рычать:       — Ты не понимаешь, Серёж! Сравнил себя со мной! — он крепко обхватил одно запястье своей ладонью. — Да ты выглядишь ещё хуже, чем то хиленькое деревце, которое мы сажали с тобой в первый год!       Серёжа брыкался, пытался увильнуть от чужого пристального взгляда, шипел, готов был зубы скалить:       — Тебя в детстве, может, сами богатыри растили? — попытался выдернуть он руку. — Всё ты хочешь на кого-то охотиться, куда-то сбежать, а обо мне ты думал?!       Олег встревоженно поднял глаза, встретившись с чужим грустным, но таким серьёзным взглядом.       — Серый, я… — попытался он себя спасти, не зная, что этими словами лишь усугубляет ситуацию.       — Просто пообещай, что ты всегда будешь возвращаться на своих ногах, а не на руках наших дядь, — слёзно попросил он, не разрывая зрительного контакта.       Олег промолчал.       — Пообещай! — с криком брызнули слёзы из его глаз. В Олеговой душе всё перевернулось, укол в сердце от чужого плача выпустил так долго сдерживаемое собственное рыдание.       Олег нежно поднёс удерживаемую за запястье Серёжину руку, поцеловал её и прошептал:       — Обещаю, — коротко и лаконично, но очень трепетно, больно и желаемо.       Уткнувшись в плечи друг друга, они простояли бы так добрую половину вечности, но кричавший издалека деда Всеволод прервал их миг счастья:       — Олежа, а ну отойди уже от него! Нам выходить надо, не по грибы же собрались!       — Да-да, конечно, сейчас, — и он, напоследок незаметно поцеловав Серёжу в щёку, скрылся за широкими стволами деревьев.       «Олег пообещал, значит, он точно сдержит своё слово» — каждый раз, отправляя его на охоту, успокаивал себя Серёжа, и каждый раз всё происходило как нельзя лучше. Олег приходил домой целый, лишь с парой царапин; рассказывал, какие красоты видел в этот раз, сколько милых зверушек повстречал и улыбался всё так же ярко и лучезарно.       «Обещаю» — сказал Олег.       Серёжа никогда не ждал его так, как все женщины ждали своих мужей. Он занимался своими делами: колотил миленькие домики для девичьих кукол, выдирал сорняки около дома, читал книги, забивая свою голову информацией.       Олег обещает.       У Серёжи не было поводов волноваться. Он знал, что его Олег — мастер своего дела.       По рассказам, во время скитаний ему пришлось пережить многое. И нападение медведей, и ловлю рыбы голыми руками, и штопанье робы длинными колосками. Он знал как и что делать, чтобы выжить.       Олег обещал!       Но на охоте раз на раз не приходится; ты никогда не знаешь, что произойдёт с тобой сегодня. Принесёте ли вы с ребятами больше крольчатины, чем до этого, припасёте ли больше коров или найдёте сбежавших перепёлок?       Каждый раз — разный результат, и от этого становилось страшнее. Но со страхом этим приходилось мириться, иных вариантов просто не было.       — Срочно лекаршу! — вбежав в деревню, прокричал один из мужиков. Время близилось к рассвету, уже совсем скоро должны были запеть петухи и проснуться жители. Только приказной громкий крик разбудил всех намного раньше. — У парня пять укусов! Глубоких!       Женщины в опаске с сонной головой выглянули в окна, пытаясь понять, их или не их был парень?       Серёжа крепко спал.       — Тома, скорее! Сюда! — завидев вдали силуэт их лекарши, начал подгонять её мужчина. — Мы пытались его перевязать, но кровь никак не останавливается, — и из леса вышли двое его собратьев, нёсших на себе раненого.       По деревне прошёл громкий шёпот и удивлённые вздохи с одним именем на губах: «Олег».       Во сне Серёжа крепко обнимал его со спины, поглаживая плечи, крепкую грудь и ласково целуя в загривок. Олег в его сне хохотал, и в реальности на лице от этого расцветала улыбка, полная счастья.       — Он потерял много крови, нельзя, чтобы утекло ещё больше! — занеся в дом бессознательное тело, сказал дед Всеволод и удалился восвояси, боясь даже смотреть на приближающуюся смерть совсем юного мальца.       Когда Серёжа проснулся ближе к полудню, шум снаружи уже поутих, из-за чего почти весь день он провёл в неведении. Лишь ближе к закату услышал, как Тома с тётей Людой обсуждали чьи-то страшные раны.       И пожалел, что подслушал их разговор.       — Да Олеженька-то наш — парень крепкий, и не такое выдерживал, — Людмила Святославовна всё никак не унималась со своей жизнерадостностью.       — Вы не видели, что за ужас там произошёл, не стройте глупых надежд! — повысила тон лекарша Тамара, прикрывая глаза рукой.       Олежа. Охота. Ужас.       Всё сложилось в Серёжиной голове в одно мгновение.       Сегодняшний хороший сон стал издёвкой для него.       Он чувствовал, как судьба усмехается над ним, видя его разочарование.       На глаза набежали слёзы, размывающие весь обзор мутной пеленой; ноги ослабли, и Серёжа почти грохнулся на мягкую траву около дома.       Как? Его Олег? Ему не повезло?       Это подстава?       «Это точно была подстава» — яростно сказал его внутренний голос. Глаза наполнились полыхающей яростью. Он отомстит. Он узнает и отомстит. Он прилюдно повесит их, вынеся им собственный приговор.       Но для начала Олег. Всегда на первом месте Олег.       Подскочив, он на ватных ногах понёсся в сторону лечебницы. Она давно пустовала, крайний раз здесь лежала бабушка, чьё имя Серёжа даже не мог вспомнить из-за того, что был с ней совсем не знаком. Теперь же ради Олега пришлось изрядно попотеть и даже заслать в город здоровых мужчин за лекарствами.       Руки задрожали, стоило лишь Серёже зайти туда.       Сидя спиной ко входу, сиделка мирно меняла бинты на единственном пациенте. Раз за разом разматывая длинный кусок марли, на нём становилось всё больше и больше крови.       Серёжа хотел кричать.       Встав за спиной женщины, он, собрав все силы в кулак, наблюдал за этим размеренным, но таким страшным действием.       Олег выглядел не плохо, он выглядел просто отвратительно. Щека, к которой Серёжа во сне ластился, была растерзана чем-то острым. На ней точно длинным шрамом останутся две полосы. Ухо, на которое Серёжа так часто шептал признания в любви и милые слова, наполовину отсутствовало. Смотреть вниз на еле как зашитые раны сил не хватило. Развернувшись, он мигом выбежал оттуда, смахивая слёзы боли.       Серёжа не помнил, как дошёл через всю деревню до дома; не помнил, как оторвал с гвоздями ту дощечку, куда спрятал книгу с поверьями; но отчётливо помнил, как скрупулёзно он листал страницу за страницей, выискивая хоть что-то про исполнение желаний или про быстрое лечение. Единственным, что ему подошло, стал злосчастный цветок папоротника.       Выругавшись себе под нос всеми известными от соседа словами, стало ясно, что в этот раз готовиться надо будет основательнее. Не искать его абы как, а собрать всё для ритуала взращивания и сбора.       У него была неделя.       Неделя, прошедшая в полном аду. Собирать ритуальные вещи было легко: скатерть со Светлой Недели он вымолил у тёти Люды благодаря тому, что практически был её пасынком; освятить в церкви святой водой и молитвами нож также не составило труда. Лишь приходить по три раза на дню, спрашивать, как Олегово здоровье, и слышать, что он так и не просыпался, было тяжело.       «Но ведь мы с тобой постараемся, чтобы твари, которые это сделали, горели в аду?»       «Нам нужна месть, Серёжа!»       «Олег поправится, а те чудовища будут жить! Не находишь это нечестным?»       Каждый раз он мотал головой, сдавливал её руками, пытаясь выгнать «свой» голос оттуда. Это был не он. Не его мысли.       Но с каждым днём они превозмогали над ним, и вот, за день до праздника сменилась главная цель и основное желание. «Месть, смерть и власть».       «Нам не достаёт справедливости здесь, ты так не считаешь?»       — Нет! — кричал Серёжа, затыкая уши. — Они не могли этого сделать!       «А кто тогда? Неожиданно появившийся в округе медведь?»       — Я сам видел его раны и следы на щеке! Это не мог сделать человек! — сползя вниз по стене, согнулся Серёжа.       «Никто и не говорит, что они сделали это своими руками. Не думаешь, что Кирюша не мог сделать этого?»       — К-кирилл добрый парень! Я знаю его всю свою жизнь!       «И оставленные им шрамы ты тоже носишь всю жизнь. Неужели рана на груди тебя больше не волнует?»       — Хватит вопросов! Уйди! Уйди-уйди-уйди из головы, тварь! — визжал Серёжа, до боли упираясь лбом в колени.       «А новоприбывший Вадим? Как тебе?»       «Может, бурят, бабушка которого умерла в том лазарете, и он уехал далеко отсюда, в город?»       «Ты же знаешь, что мы отомстим в любом случае. Я — это ты, Серёжа. У меня есть власть над тобой».       Со слезами на глазах от переизбытка стресса Серёжа уснул прямо так.       — Сегодня я ухожу, — объявил он перед полночью следующего дня. Сонный, с синяками под глазами, будто не спал всю ночь, но с горящим в них огнём. Людмила Святославовна взбунтовалась сразу:       — Мы не посмеем потерять такого умного юношу! Ты практически единственный читаешь и превосходно пишешь, я запрещаю! — уже совсем старым, бабушкиным голосом отчитывала она его.       — Мне плевать, — огрызнулся Серёжа и развернулся к ней спиной, — это не вопрос. Не вернусь завтра днём — погиб, — и пошёл на выход.       Вдогонку он услышал шквал обвинений, оскорблений и лишь под конец тихое «Ладно».       С напыщенной уверенностью в душе он отправился в путь. Ему было страшно где-то внутри, но желание найти тех, кто почувствовал беззаконие, и отомстить им, было выше. Всю жизнь он страдал от несправедливости со стороны других людей, Олег же стал просто предлогом для свершения самовольного правосудия.       Пусть страдают те, кто решил, что они могут властвовать над своей судьбой и судьбами других людей.       Уже излюбленный ежегодный путь не показал ему ничего нового: всё те же деревья, низкие кусты, чуть подросшие за эти несколько лет, тот же самый ландшафт.       «Тысяча, девятьсот девяноста девять, девяноста восемь…»       В этот раз он подготовился совершенно иначе. Скатерть да освящённые ножи были с ним аж в количестве двух штук на случай, если что-то случится с первыми. Серёжа просто не мог допустить провала и в этот раз. Не когда вся его жизнь может пойти под откос из-за чёрствых, глупых людей.       Путь ему освещала только луна, ни лампы, ни серника, а то вдруг он спугнёт всю магию. Привычная мантра «Не оборачивайся, не откликайся» вертелась в его голове.       «Ты боишься. Трясёшься, словно последняя свинья на скотобойне. Волнуешься за дорогого Олеженьку?»       Он насмехался. Грубо и жестоко. Поэтому Серёжа не ответил, даже в мысли не пропустил эту идею. «Не оборачивайся, не откликайся на зов».       «Ты же чувствуешь эту победу? Нашу победу!»       Не откликайся на зов.       «Они будут страдать!»       В этих словах прозвучало давнее желание, предвкушение исполнения мечты с привкусом крови на языке.       «Восемьсот один, восемьсот, семьсот девяноста девять…»       — Серёженька, далеко ли ты собрался? — какой-то знакомый голос прозвучал из-за спины.       — Нельзя отвечать, — бурчал он себе под нос, спрятав голову в плечах и продолжив путь.       — Неужели не узнал меня? Я же твоя родная мама! — Серёжа усмехнулся. — Как же тот колокольчик, ты помнишь его звон? — и в подтверждение своих слов позвенела в него.       Серёжа распахнул глаза. А ведь правда… тот колокольчик, который часто успокаивал его, когда он плакал, когда боялся. Он приносил тепло и уют.       В голове пронеслось пшеничное поле, по которому он часто бегал в детстве, яркое солнце и красивое пение птичек, которые будто были звонче и гармоничнее.       Он уже открыл рот, чтобы попросить хотя бы ещё один звоночек, ещё одно приятное воспоминание, но яростный голос в голове перебил его:       «Они хотят запутать тебя.»       — Да знаю я! — вспылил он и сразу же заткнул свой рот обеими руками. Вдруг эта нечисть тоже из тех, которые хотят убить его?       «Какой же ты глупец, Сер…»       — …ёженька! — вновь послышался голос «матери», перебивший эту гадость в голове. Будто прочитав его мысли, она вновь позвенела в колокольчик.       Улыбка мамы, ласковый свет сквозь заморский тюль на окнах, добрая учительница по чтению, точно дорогущий заказной фиолетовый комбинезон такой яркости, будто на него потратили не десятки, а сотни тысяч иглянок.              По щеке скатилась одинокая слеза. Его детство точно прошло в тех условиях, о которых он и не мог мечтать. Но почему его бросили, что он сделал не так, раз…       «…Уходи немедленно!»       Резко прервал череду размышлений собственный голос.       Будто более не подчиняясь своим мыслям и своему телу, Серёжа стал посторонним наблюдателем. Он рванул вперёд, шепча самому себе оставшееся время.       «Пятьсот, четыреста девяноста девять…»       По бокам мелькали силуэты, в ушах гудели голоса. Там была Людмила Святославовна, дед Вася со Всеволодом и Тома. Эти твари так и пытались убить Серёжу, выдумывая всё новые и новые предлоги, чтобы он обернулся. Но неподконтрольное больше тело совершенно игнорировало их. Была цель, значит, путь не имел значения.       Наконец, задыхаясь от длительной активной ходьбы, он пришёл к тому самому болоту. Папоротников там разрослась уйма, что не могло не радовать. Достав из-за пазухи мешок, он скинул его на землю и в кромешной темноте достал оттуда ритуальные вещи, разложив их рядом с самым большим папоротником.       Очертив вокруг себя круг ножом и положив перед собой скатерть, он начал зацикливаться на времени и пристально глядеть на растения.       «Сто двадцать, сто девятнадцать…»       — Серый… — измученным шёпотом прозвучало из-за его спины. Глаза округлились до боли, а лежащий в руке нож упал, прорезав штанину с небольшим участком кожи.       «Это Олег. Он живой. Он рядом, я обязан…»       «Нельзя! Мы тут ради высшей цели, а ты предпочитаешь умереть, откликнувшись на зов нечисти?»       «Он пришёл, чтобы отговорить меня, он…»       «Нам нужна власть! Ты забыл, как мы хотели этого?! Это охота длиною в жизнь, а ты хочешь бросить всё?»       — Серёж, я здесь, — закашливаясь, продолжал идти на него «Олег». Трава под его ногами шелестела медленно, поступь была тяжёлой, будто он пришёл сюда из последних сил.       «Хорошая уловка».       — Почему ты не оборачиваешься? Извини, — видимо, подвернув ногу, он приземлился на колени, — ты, наверное, очень волновался из-за меня. Знаешь… я не виню парней. Отчасти это просто совпадение…       В миг голова Серёжи просто опустела. Неужели весь бред, что говорило его второе я, был правдой?       — Я… как только услышал, что ты ушёл, сразу вскочил с койки. — было слышно, как каждое слово давалось ему с трудом. С кряхтением он встал и продолжил путь до Серёжи.       «Двадцать восемь, двадцать семь…»       — Не знаю, на сколько хватит моих сил более поддерживать жизнь в этом теле, поэтому, Серый, — он шмыгнул носом так, будто до этого искренне и во весь голос рыдал, — обернись. Дай мне в последний раз взглянуть на тебя…       «Нельзя оборачиваться!»       «Это же правда Олег…»       Шорохи за спиной приблизились вплотную, даже несмотря на очерченный круг, который, вроде, должен был отгонять всю нечисть.       «Десять, девять…»       Слегка холодные руки опустились на Серёжины плечи, мягко помяли и оперлись на них. Тяжёлое дыхание раздавалось набатом над ухом, сердце колотилось, лежащий в руках нож был в боевой готовности, чтобы срезать цветок, который…       «Три, два…»       …Загорелся прямо перед ним. Этот невероятный бутон с красной жемчужиной внутри действительно сиял. Даже огонь не мог сравниться в том, насколько завораживающе и привлекательно выглядел.       Серёжа не знал, сколько по времени он цветёт, поэтому, резким движением срезав его, он схватил его прямо в свои ладони. Сзади него послышалось глухое падение о землю.       «А теперь беги!»       Но Серёжа сидел.       «Я же сказал бежать!»       Его собственное тело вновь начало сопротивляться ему.       — Олег, — прошептал он, сдерживая слёзы. В горле стоял неприятный ком. Он же должен поправиться, да?!       — Прости меня, — с горечью на сердце продолжил он, и встав с места, занёс ногу для бега.       Что-то в душе раскололось.       «У меня будет власть, я накажу их, я покажу своей матери, что она зря меня бросила, она меня вновь полюбит и…»       «Да! Да-да, продолжай!»       Но Серёжа не продолжил.       Он не побежал прочь.       Он опустил взгляд на то, за чем охотился семь лет и смял злосчастный бутон в своих руках, лопая хрупкую жемчужину ногтями.       «Что ты натворил?!»       Голос в голове закричал. Истошно заорал, почти взрывая его барабанные перепонки. Но Серёжа не приложил руки к ушам. Он знал, что это бесполезно.       Вместо этого он, щурясь от боли, развернулся и действительно увидел Олега. Настоящего. Он всё это время был тут.       Голова начала разрываться от каши мыслей и крика.       — Прости, Олег, — пустил он единственную слезу и начал рвать лепестки на части.       Он трясущимися руками быстро разложил до сих пор светящиеся обрывки на места ран, которые увидел в лазарете, а сломанную жемчужину, открыв чужой рот, вложил прямо в него.       Прошло десять секунд.       Одиннадцать.       Двенадцать.       Голос в голове затих.       Тринадцать.       Грудь Олега начала вздыматься быстрее, а раны на его теле затягиваться.       В который раз Серёжа с неверием во взгляде втупил его в чужую грудь.       Олег дышал.       — Олег, Олежа, — разрыдался Серёжа, упав на колени. — Волче, вставай, давай! Пожалуйста! — начал яро трясти его за плечо, вкладывая все оставшиеся силы.       Серёжа увидел, как чужой рот изгибается в лёгкой улыбке, после чего открываются глаза.       — Сер… ый, — еле выговорил Олег, только что вернувшись оттуда, откуда не возвращался никто.       — Лежи! Господи боже, не двигайся! — положил ему руки на грудь Серёжа, вдавливая его обратно во влажную болотистую землю. — Ты живой, как я рад! Прости-прости меня, я…       — Не надо… оправданий, — измученно улыбнулся он, протянув руки. — Иди ко мне. Всё в-в порядке.       И Серёжа не смог не согласиться на такое предложение. Упав в чужие руки, он начал покрывать быстрыми, но нежными поцелуями те места на щеке, где раньше красовались длинные уродливые царапины. Сейчас их не было.       Он заплакал навзрыд, смотря в глаза живому Олегу.       — Я всё объясню потом, это…       — Тш, — приложил трясущийся палец к его губам Олег, — не волнуйся. Всё хорошо.       — Мне как принцу нужно поцеловать свою Белоснежку? — сквозь слёзы усмехнулся Серёжа.       — Ты о чём? — с недоумением взглянул на него Олег.       — Долгая и интересная история, — отмахнулся Серёжа и, приблизившись к Олегу нос к носу, накрыл его сухие губы своими влажными и горячими, — прямо как наша.