Звонок так невовремя

Фредерик, если честно, никогда не мог понять толком, кто же такой, всё-таки, Орфей. Он носил потрёпанную одежду, но при этом порой в его руках появлялись дорогие вещи; он казался весьма тихим и стеснительным даже, но в его руках была странная книга с щупальцами на обложке (и она точно не была энциклопедией про головоногих). Он умел драться и не брезговал пользоваться кулаками, но при этом имел безупречные оценки по литературе, коей явно увлекался. Он не обедал со всеми вместе, а перебивался на переменах хлебом в углу, чтобы никто не отругал, что он ест в неположенном месте. Иногда его подкармливала Алиса, и он всегда при этом выглядел воровато, будто отобрал у неё выпечку, а не она предложила из своего собственного добродушия его угостить. Однако он умел играть на пианино ничуть не хуже Фредерика. Что даже как-то расстраивало — хотя, скорее, напоминало, что он, несчастный бедный Фредерик, единственный из семьи Крейбург, кто не оказался особенным. И от жалости к себе хотелось выть. А ещё, конечно, имя. Имени у него не было. Ну, как. То есть, конечно, у него было имя, и его называли на уроках, но почему-то, как бы сильно Фредерик не старался вспомнить его, оно не приходило. Оно казалось чужеродным, будто наклеенная поверх настоящей надпись, что здесь совершенно не к месту. «Орфей» — всего лишь прозвище из-за роли, которую довелось этому парню играть много раз. Древнегреческий поэт. Оно прицепилось к нему мёртвой хваткой, подошло ему как влитое. Орфей да Орфей, Орфи или даже «Орф», но почему-то по настоящему имени его не звал никто. Вроде бы оно начиналось на «А»… Фредерик не помнит. В общем, Орфей был странный мальчик. Его было приятно слушать, он рассуждал складно и явно был во многом подкован. Иногда даже мог переспорить учителя, а то редкий навык. Когда ему было скучно, он тихонько сидел и выводил множества глаз на полях тетради — Фредерику довелось сидеть с ним за одной партой всего пару раз, но он — к своему собственному сожалению — не мог удержаться от того, чтобы скосить взгляд. Он прекрасно знает, что это неправильно, подглядывать, но ему просто было… интересно. Один раз его застукали за этим..! Было безумно неловко; стало лишь хуже, когда Орфей спросил, нравится ли. Фредерик кивнул. И, на самом деле, образы из чужой тетрадки застряли в голове надолго. Фредерик даже попытался их повторить, надеясь, что это поможет ему избавиться от этого «наваждения». Но нет. Его даже отругали дома, потому что он стал чаще отвлекаться. Вся его жизнь состоит из бесконечных нотных тетрадей, и он заперт в этих повторяющихся чёрточках, как в клетке… как бы его не старались воспитывать правильно и должно, простая человеческая обида бурлила в Фредерике, когда все проводили время под яркими лучами солнца, пока он гнил над клавишами пианино. В голове так плотно застряли не только эти рисунки глаз, но и сам мальчуган… Фредерик никогда бы не признался себе, что это влюблённость; да и он, слишком юный и не видавший толком мира, не мог разобраться в своих чувствах. Он отрицал такую свою догадку, но его просто тянуло к хоть чьей-то компании. Хоть кто-то, кто мог его понять. В Орфее не было искры жизни. Прямо как в Фредерике. У него были пустые, глубокие глаза. Немного пугающие. Он будто бы знал то, чего другим знать не следовало; и это не о каких-то глупостях вроде мата или секса. Что-то более глубокое… Они вдвоём будто вывалились из викторианской книжки; в школе Фредерик невероятно ощущал себя чужим и ему безумно, безумно хотелось найти себе хоть кого-то, с кем он мог бы просто поговорить по душам. Кому мог бы спеть о богах и героях, кому мог бы приоткрыть себя и вывалить весь этот ворох заляпанных чернилами листов, кому мог бы сыграть музыку рока, а не задорный «Собачий вальс», что уже набил оскомину. Фредерика тянуло к чему-то более печальному, к чему-то более глубокому… Орфей казался подходящим. Но Фредерик не умел заводить друзей. Этот навык не позволили ему освоить родные, как и множество других не менее важных навыков. Дружить только с теми, на кого отец укажет пальцем. Заниматься только тем, что дедушка сочтёт достойным. Крейбург, Крейбург, Крейбург — эта фамилия впивалась в его юный мозг, напоминая, что он с самого рождения должен быть новым лицом своей богатой семьи, каким бы неудачником он не был. Потому на переменах юный музыкант предпочитал выбирать самое укромное место и сидеть с книжкой в руках. Или повторять материал. Повторять, повторять и повторять — ему нужно было, чтобы каждое определение отскакивало от зубов, а нервы спокойно улеглись, прекращая его грызть по крайней мере ровно до того момента, как его вызовут к доске. Фредерик учился хорошо. Но семье Крейбург никогда не будет достаточно. Вот и сейчас он сидел тут, впиваясь взором в книжку, перечитывая одно и то же, вероятно, в сотый раз. Идеала невозможно достигнуть, но к нему нужно стремиться. А в семье Крейбург бытовало мнение, что и до идеала всё-таки можно допрыгнуть. Это ломало каждого юнца в их семье, бросало его в жернова жизни, пока из него не получался достойный представитель семьи, но… но Фредерик-то был другим. Неправильным. Для того, чтобы сделать из него хотя бы отдалённо похожую форму, нужно было куда больше усилий. Семья никогда его не ценила, а он делал всё, чтобы его матушка могла хотя бы раз в неделю одарить его измученной улыбкой. — Эй, приятель. — Фредерик вздрагивает, поднимая взгляд. Голос он этот узнает из тысячи — и ненавидит себя за это (проще перечислить, впрочем, за что Фредерик себя не ненавидит). Музыкант вздыхает, и вдох этот получается рваный. Орфей. Фредерик книгу закрывает, крепко сжимая ту в своих руках. Нервничает. А почему? — Выглядишь… неважно. У тебя всё в порядке? — чужая забота кажется странной и неправильной, даже навязчивой. Непривычно, а что непривычно — то неуютно. — Ты бледный такой, может быть, помочь до медпункта дойти? — Я в порядке. — А голос-то тихий. Вот тот, о ком так много думали — а сейчас его хочется так по-глупому прогнать. — Точно? — Точно. Спасибо за беспокойство, но я правда в порядке. Фредерик потирает виски. На самом деле он совсем не в порядке, но в куда большем масштабе, чем может помочь один сверстник или даже школьный врач. Возможно, даже вообще хоть какой-либо врач в принципе. Эта проблема — как крепкое дерево, что хорошо вцепилось в сыру землю корнями и не отпустит её, пока не умрёт. — Я подсяду? — Конечно. Музыкант губы поджимает. Смотрит взглядом цепким, пусть и понимает, что неправильно. Неприлично. Но когда вся жизнь состоит из одних «нельзя», то хочется ухватить себе хоть кусочек и позволить себе выдохнуть. На удивление, парнишка с дурной (хотя скорее просто странной) репутацией выглядит весьма опрятно. Всегда. — Я тебя помню, мы как-то пару раз сидели. Тебе ещё понравилось, как я рисую, — он кажется таким… непосредственным. Фредерику непривычно и это, но при этом интересно. Возможность окунуться в жизнь, что не состоит из одних только правил, держащих за горло. Так что он кивает Орфею. Понравилось, всё так. Собеседник выуживает из рюкзака два сэндвича, а потом неуверенно глядит на Рикки. Там явно принималось решение. — Хочешь..? Фредерик задумывается всего на секунду. Совместная трапеза — неплохой способ завязать знакомство, не так ли? — Давай. Хлеб приятно пахнет, а вкус салата оказывается освежаюшим. Учебник убирают прочь, пусть в голове, кажется, так и не отложились все возможные знания. Они сидят вместе тихо. Фредерик хочет что-то спросить, но не знает, какую из своих десятков мыслей ухватить первой. Не отпугнуть… не показаться дураком. И пока он выбирает, сэндвич почти кончается… звонок! Его звук по всей зале проносится подобно грому, призывая учеников окончить свой короткий урок и вернуться к грызению гранита науки. Так невовремя..! — Чёрт, — Орфей, кажется, с этим согласен, но скорее всего потому, что доедать приходится быстрее, спешно собираясь. Хорошо, что нужный класс находится на этом же этаже, а то бежать наверх вместе было бы особенно неловко. А так остаётся лишь подняться и вместе с остальными учениками стекаться к открытым дверям. Они сидят далеко друг от друга. Всё, что Фредерик может — лишь косить взгляд, поглядывая на столь интересного для него мальчонку. Раздумывать о том, что они правда ведь могут стать хотя бы знакомыми. Может быть, поделиться друг с другом увлечения. Обсудить то, что гложет. Учителя он уже не слушает. Пропускает слова мимо ушей. Фредерик никогда не был решительным ребёнком. Сложно таковым быть, когда все решения принимает за тебя отец. Но у него есть шанс, и он схватится за него.