Еще немного

— Не сожгите квартиру. — Не поубивайте друг друга. — …Пользуйтесь презервативами, — после небольшой паузы подытожил напутствия коллег Оливер, и Пауль демонстративно закатил глаза, незаметно затем покосившись на Шнайдера: тот сидел на полу у телевизора и, казалось, совершенно не слышал все те «добрые» советы от друзей, что только что прозвучали. Старательно он следил за происходящим на экране — судя по всему, это был какой-то не особо логичный боевик, — и даже не смотрел в сторону двери, где столпилась большая половина группы, осыпавшая их скабрезными замечаниями. — Я думаю, они в курсе об этом. Выжили же как-то несколько недель в Америке один на один. Флаке стащил с носа очка, принявшись протирать стекла воротом растянутой футболки, и Пауля не покидало ощущение, что Флаке делал так каждый раз, чтобы не видеть гневные взгляды, направленные в свою сторону. А, быть может, это горький опыт кабацких драк и опасение за свои глазные яблоки, в которое вполне может угодить осколок стекла после размашистого удара в лицо. — Спасибо, что так переживаете, но, право, не стоит, — постаравшись сделать голос максимально, насколько это возможно, едким, ответил Пауль, изображая шутливый книксен. — Пиздуйте уже, — подытожил Шнайдер, все еще не отводя взгляда от телевизора. Оказывается, он все слышал, просто считал ниже своего достоинства откликаться на издевки или даже обращать на них внимание. Пауль незаметно вздохнул. В конце концов, все замечания относились и к нему тоже. В первую очередь к нему, поэтому каменное лицо Шнайдера было более чем объяснимым. — Купите на обратной дороге макарон хотя бы каких-нибудь. — Ты приготовишь нам вкусный ужин, мамочка? — пропищал Тилль, вытягиваясь поверх головы Рихарда и не особо успешно пытаясь вытянуться поверх голов Флаке и Оливера, чтобы посмотреть на Шнайдера. — Кто знает, насколько мы застрянем у Якоба и зачем ему вообще нужны конкретно мы. Так что не уверен насчет макарон. — В таком случае будешь сосать лапу, «сынок». Почему вы еще здесь? — наконец, отлип от экрана Шнайдер, бросая на коллег недовольный взгляд. Просочилось наружу все его раздражение от того факта, что он остается с Паулем наедине в пустой квартире: он выглядел, как облако диких пчел, лишившихся и меда и улья, и Паулю казалось, что он даже слышит этот угрожающий гул тысяч крыльев. Все это время он просто молча прислушивался к перебранке, а теперь почувствовал, как рот наполняется неприятно кислой слюной. Наверно, остаток этого дня будет самым сложным в его жизни — все же, они не оставались со Шнайдером наедине уже очень долгое время. Примерно с поездки в Америку… По возвращении в Берлин Шнайдер почти как в глупой романтической комедии максимально торопливо и демонстративно забрал из квартиры все свои манатки и переехал к Рихарду, почти также получилось и с его участием в Feeling B, а через несколько месяцев Пауль узнал, что в городе репетирует новая группа Tempelprayers, выигравшая какой-то там сенаторский конкурс. Он навязался зрителем на одну из репетиций и остался — к вящему неудовольствию Шнайдера, его же истерике, двухнедельному бойкоту и даже драке, от которой у Пауля до сих пор периодически ныл зуб. Рихарду удалось установить шаткий мир в группе, и они даже сочинили вместе целый альбом, и даже давали концерты, и даже умудрились заключить контракт со звукозаписывающей студией и найти себе продюссера, по итогу застряв в Стокгольме на неопределенное время… И все это грозилось рухнуть, как карточный домик, потому что Паулю было до одури, до тошноты страшно. Что остальная часть команды уходила и оставляла их одних, что в квартире не будет больше никого, кроме него и Шнайдера, чего не случалось уже очень долго, что он просто сойдет с ума в гнетущей тишине, а если попробует заговорить — наткнется на порцию ледяного и непробиваемого презрения или даже чего похуже. Погрузившись в размышления, Пауль не сразу заметил на себе тяжелый взгляд. Оказывается, Рихард достаточно долго буравил его глазами, наклонив для большей убедительности голову, чтобы получилось смотреть исподлобья, но стоило взглянуть на него в ответ — сразу же шагнул на порог квартиры. — Он прав, мы так опоздаем. В холодильнике еще оставались яйца, вечером можно будет сделать яичницу, — Рихард мимолетно глянул на Шнайдера и, дождавшись кивка, продолжил: — В шкафу над мойкой — бутылка ликера. Это уже предназначалось Паулю, и тот вытянул вверх большой палец — жест со стороны Рихарда и правда был невероятно заботливым. Быть может, с алкоголем у Пауля будут хоть какие-то шансы. — Спросим у Якоба, до сколько работают магазины, может, найдем круглосуточный неподалеку. Не шалите, мальчики. Дружно следуя за Рихардом толпа повалила наружу. Ушей Пауля коснулись обрывки комментариев на тему того, как бы они могли «шалить» со Шнайдером, но благо последняя ласта сорок пятого размера оказалась за порогом и Пауль закрыл входную дверь, на мгновение оглохнув от блаженной тишины, лишенной галдежа и взрывов смеха. Еще какое-то время он топтался на месте, набираясь смелости, а затем направился к Шнайдеру. Тот все так же продолжал сидеть перед самым телевизором, поджав под себя ноги и, кажется, не собирался шевелиться вовсе, вперив взгляд в экран. Пауль прислушался: речь раздавалась явно английская, внизу кадра мелькали субтитры, но ужасный акцент главного героя сводил все шансы на то, чтобы уловить хотя бы отдельные знакомые слова, к нулю. Во всяком случае, периодически в кадре мелькала красивая брюнетка с туго упакованной в кожаную куртку внушительной грудью — хоть какое-то оправдание, почему Шнайдер вообще это смотрел, все же было. Бесцельно Пауль пошатался по комнате: поднял с пола и бросил на спинку кресла ветровку Оливера, сгреб с журнального столика парочку пивных бокалов с разводами вчерашней пены, поправил на шкафчике какую-то уродливую кружевную салфетку и, развалившись на диване с книгах в руках понял, что совершенно не знает, чем себя занять. И почему он не пошел вместе с остальными? Даже если ему не надо ничего записывать, в студии можно было хотя бы просто поторчать со всеми, поиграть или банально убить время, упражняясь в остроумии. Наедине со Шнайдером оставалось разве что повесится от тоски. Пауль перевел взгляд на окно, у которого стоял диван: по стеклу барабанили капли дождя, небо везде, где хватало глаз, застилали низкие серые тучи — для прогулки тоже так себе вариант. Если только цель не наматывать на кулак вылетающие при кашле сопли. — Ты задыхаешься? — Почему с тобой так скучно? Они прозвучали одновременно, и Пауль неожиданно для самого себя почувствовал, что смущается. Шнайдер отвернулся от телевизора и теперь смотрел прямо в глаза, недовольно сведя к переносице брови. Кажется, на его лице тоже мелькнула растерянность, но уверен Пауль не был. — Что? — глупо переспросил он, откладывая книгу в сторону и решая, что лучше пусть они обсудят вопрос Шнайдера, чем его. — Ты задыхаешься? — по слогам повторил Шнайдер. — Так кряхтишь, как будто сейчас отправишься к Господу Богу. Я могу вызвать скорую, если сумею правильно проговорить название улицы. — И когда ты научился так бодро ехидничать? Раньше все больше гневно сопел да красноречиво молчал. Нагнетать не хотелось, и Пауль постарался избавиться от насмешки в голосе. С очередным стоном он поерзал на диване, пнув ногами подлокотник и ударив по спинке, возвращаясь воспоминаниями в детство, когда родители наказывали его, заставляя читать и пересказывать затем целые главы из книг вместо того, чтобы отпустить гулять на улицу. Скука убивала, Пауль клевал носом над строчками долгие часы и сейчас ощущал себя примерно так же, разглядывая выкрашенный светлой краской потолок. — У меня хороший учитель. Прямо таки мастер своего дела. Игнорирование в ответ на его нападки — не вариант. Пауль в очередной раз вздохнул. — Мне скучно. Я не знаю, чем заняться. На улице дождь, все ушли, оставив меня с тобой, читать не получается, от гитары уже тошно, да и смотришь ты какую-то херню. Я сейчас с ума сойду! — принялся жаловаться Пауль, особо не смотря на Шнайдера и больше капризничая в воздух, чем собеседнику. — И это не мои проблемы. Кажется, я чем-то провинился перед остальными, раз меня оставили с тобой. Видимо, присматривать, чтобы ты, как скучающая собака, не разнес половину этой халупы. Такое проигнорировать было уже ниже своего достоинства. Гневно Пауль посмотрел на Шнайдера, успев заметить отголосок насмешливой ухмылки до того, как тот сумел совладать с лицом. Гаденышу было весело, и почему? Потому что Паулю было плохо? Возмутительно. — Смешно тебе, да? Скоро перестанет. Потому что знаешь что? Я тебе жизни не дам. Обличающе Пауль ткнул в наглеца пальцем и, о чудо, услышал вполне отчетливый смешок, заставивший губы Шнайдера ратянуться в намеке на улыбку. Они замолчали оба на какое-то время, давая воздуху вновь стать неподвижным и вязким, как смола. — На других каналах ничего интересного. Какой-то песенный конкурс, новости и ток-шоу с лысеющими боровами в очках. Видимо, обсуждают проблемы политической системы Швеции — я такое точно смотреть не хочу. Ты, думаю, тоже. — Тогда придумай, как меня развлечь. Или я начну развлекать себя сам. Пауль резко перетек из лежачего положения в сидячее, ойкая затем и хватаясь за голову. Окончание вечера вчера прошло не в пример веселее, чем сейчас время текло со Шнайдером, и в глазах на мгновение потемнело, а в черепной коробке плеснулись остатки похмелья. — Дрочить иди в ванную. Шнайдер вновь перевел взгляд с Пауля на экран телевизора, но выглядел при этом каким-то рассеянным и почему-то подумалось, что ему просто нестерпимо захотелось спрятать глаза и скрыть что-то, чего Пауль видеть точно не должен был. — Подрочить я всегда успею. А сейчас, раз уж такие дела, где там Рихард ликер припрятал, благослови его Томми Тейер? Может же радовать, когда хочет. — Только пять часов вечера, а ты уже собрался надраться? Шнайдер вновь посмотрел на него — недоуменно, вздернув брови в искреннем любопытстве, больше напоминающий сейчас заинтересованного и безобидного щенка, чем кого-то, кто скорее загрызет Пауля насмерть, чем без издевок и сарказма назовет другом. Постаравшись отмахнуться от горьких мыслей, он протопал на кухню, открывая дверцу нужного шкафа. Там громоздилась целая вереница всевозможных баночек и скляночек, по всей видимости, со специями, но в такие тонкости Пауль никогда не вникал. За готовку у них были ответственны Рихард, как человек, не устающий повторять, что он вообще-то получил соответствующее образование, и Шнайдер, который, как Паулю казалось, просто искал возможности спрятаться от остальных куда-нибудь в самый дальний угол и спокойно выполнять просьбы Рихарда что-нибудь нарезать или почистить. Пауль шутил, что исполнение приказов по чистке картошки напоминает Шнайдеру беззаботную ГДРовскую юность в армии и дарит умиротворение, за что каждый раз неизменно удостаивался гневного взгляда и лекции о своем гадком языке. — Ты удивительно проницателен. Не переживай, я ведь не буду пить один, — крикнул он в ответ, наконец, найдя бутылку, заткнутую в самый дальний угол шкафа и старательно прикрытую засушенной веткой каких-то пряно пахнущих листиков. — Не хочу прослыть алкоголиком. — Поздно спохватился для человека, утопившего в шверинском озере машину, — ухмыльнулся Шнайдер, тем не менее даже немного отворачиваясь от телевизора и гостеприимно показывая рукой на ковер рядом со собой с таким видом, будто приглашал в огромный тронный зал, украшенный золотом и жемчугами, когда Пауль вернулся в гостиную с двумя стаканами в одной руке и алкоголем в другой. — Это было давно и неправда. И вообще я ту историю рассказал по доброте душевной, чтобы все посмеялись, а не для того, чтобы ты мог меня порицать. От перспективы выпить Пауль и правда оживился. Он старался не думать о том, что от лимонно-желтой бутылки особо ничего не поменяется: Шнайдер не начнет относиться к нему лучше или легче, не отпустит обиды, не сменит хмурую физиономию на чуть смущенную улыбку, которой он с такой легкостью кадрит девочек… В случае, если Паулю сказочно повезет, можно будет рассчитывать на благосклонность и то, что спиртное развяжет Шнайдеру язык, позволит вытолкнуть из себя очередную порцию досады, продиктованной его прошлыми ошибками. — Давай, что ли, хоть в карты сыграем, — произнес он, стараясь отбросить прочь все то, что так навязчиво крутилось в голове. Про него, и про Шнайдера, и про их странные отношения, застывшие где-то между… Между всего. Иногда Пауль ловил себя на том, что ему… Интересно? Узнать. Понять. Какой Шнайдер на самом деле, и что у него в голове, и что он будет делать, если поставить его, как блестящего и гладкого шахматного ферзя, в патовую ситуацию. Что ему хочется узнать этого человека по-настоящему, а не доводить до белого каления в попытке добиться хоть каких-то эмоций. Только Шнайдер, как неласковый, но сдержанный кот, лишь уклонялся от жаждущих прикоснуться к мягкой шерстке рук и отбегал подальше, иногда, как сейчас, позволяя приманить себя на еду. Ну, алкоголь, в их случае. Он сторонился и настораживал треугольные уши каждый раз, как Пауль показывался в поле его видимости, подбирался слишком близко. Шнайдер не доверял, — а Пауль отчаянно хотел быть тем, кому однажды доверят все свои секреты. При этом в его голове смешалось все: он винил себя как минимум за постоянные и подчас действительно обидные подколы, бесился из-за того, что вообще-то не преследовал цель обидеть этими самыми подколами, обижался, что Шнайдер этого не понимал и лишал его самой возможности что-то сделать и исправить. Ловил себя на том, что подолгу рассматривает длинноносый профиль, на желании пробраться под гладкую загорелую кожу и сделать Шнайдера до последнего волоска… Своим. Пауль всегда легко сходился с людьми, подбирал ключи к каждому, заводил дружбу мимолетную или такую, что на года, без усилий получая то, что ему было необходимо: от человека или же его самого. И тут вдруг в его жизни нарисовался Шнайдер: весь из себя шкатулка с секретами, в которой один замок прячет под собой другой. Это звучало как вызов, как предложение покорить Эверест голым и под кокаиновой дорожкой. Разве можно было отказаться и остаться у подножья? — Вдвоем, что ли? — выгнул тот удивленно брови, но покорно потянулся за колодой, лежавшей совсем рядом, на телевизионной тумбе. От движения край футболки Шнайдера задрался, оголяя небольшой участок кожи на боку, и Пауль, все это время наполнявший их стаканы, почувствовал, как по пальцам стекает липкое и теплое. Быстро, пока Шнайдер не заметил, он слизал с кожи пролитый ликер, а затем и сделал внушительный глоток, скрывая все следы преступления. Что-то странное с ним творилось в последнее время. «Что-то», имевшее голубые глаза, зыркавшие исподлобья и обдававшие диким холодом, от которого моментально трескается кожа. — А есть еще какие-то варианты? — мягко поинтересовался Пауль, вытягивая руку. Шнайдер отзеркалил жест, звякнуло тонкое стекло, затем по горлу прокатился терпкий и густой комок из ликера, а в пищеводе немедленно стало горячо и приятно. — Нет, ну можно кого-то украсть с улицы… Правда не думаю, что шведская полиция обрадуется чему-то подобному. Мы не докажем со своим ломанным английским, что просто пытались пригласить человека поиграть в карты. Ухо снова приласкал тихий смешок. Шнайдер слегка неловко перетасовал колоду, удостоившись почти сакрального «карты из рук — хуй в руки», когда несколько слипшихся и явно крапленых шестерок все же упали на пол, зыркнул недовольно напоследок, а затем споро раскидал по шесть карт, кидая остаток посередине и перекладывая рубашкой вниз лежавшую сверху пиковую восьмерку. — Мау-мау? Серьезно? Я в это с пацанами лет в десять играл во дворе под кустом бузины, прячась от старшей сестры. — А во что ты еще предлагаешь играть вдвоем? Хочешь в ската — иди и правда укради кого-то третьего с улицы, — оскорбленный, Шнайдер схватил карты. Видимо, ни восьмерок, ни пик у него не было, потому что его лицо тут же приняло еще более обиженное выражение, а Пауль почувствовал, как в груди пузырится смех. Или это все алкоголь? Пусть это и был всего лишь первый стаканчик ликера, но в голове уже разливался приятный жар, а комната потеряла четкость по краям, и Пауль сейчас, как больной с туннельным зрением, видел четко только Шнайдера и его оскорбленно поджатые губы, блестящие то ли от ликера, то ли от того, что Шнайдер слизывал языком сладость с кожи. — Когда я был в Москве меня русские научили играть в дурака. Правда, я уже забыл все. Кажется, карты бьют друг друга по рангам и мастям… — Пауль почесал затылок, но правила игры от этого в памяти почему-то всплыли, и он снова приложился к стакану. Теперь в теле уже основательно и ощутимо гуляло тепло, и сладость причудливо смешивалась на языке с пощипыванием спиртов. Казалось, каждая мышца расслабилась, и немедленно захотелось откинуться на что-нибудь мягкое. Поблизости из подходящего был только Шнайдер, но Пауль еще не был пьян достаточно, чтобы всерьез рассчитывать на то, что его не отпихнут, заставив пропахать лицом жесткий ворс ковра. — Прекрасно, — усмехнулся Шнайдер. — Все очень понятно, хоть сейчас на чемпионат по «Дураку». Уверен, ты там победишь. — Нет, в финале уступлю своему самому талантливому сопернику. Пауль показал Шнайдеру язык и, дождавшись недовольного и уставшего вздоха, кинул поверх пиковой восьмерки червовую. Даже подобрав карту из колоды, Шнайдер не нашелся, чем ответить, и вскоре Пауль избавился от всего, что у него было, оставив Шнайдера с двадцатью очками в руках. — Надо записывать историю твоего позора. Спустя три партии и полтора стакана ликера язык у Пауля основательно заплетался. Он не понимал, почему его развезло так быстро, и старательно искал поблизости от себя, растянувшись на ковре, клочок какой-нибудь бумаги и ручку с такой уверенностью, как будто бы клал их туда. Наверно, стоило все же послушать тонкий намек от Рихарда про яйца в холодильнике и что-нибудь съесть, прежде чем ополовинивать бутылку двадцатиградусного пойла. И найти презервативы… Пауль зафыркал себе под нос, представляя, для чего им со Шнайдером могли понадобиться презервативы и почему в речи Рихарда так много времени было уделено разнообразным яйцам. Зная что Шнайдера, что самого Пауля максимум, что они смогли бы придумать с пачкой латексной продукции — это кидать наполненные водой презики из окна квартиры в прохожих. — Двадцать и… Двадцать? Или тридцать? Шестьдесят же получается? — Я больше не буду с тобой играть. У тебя карты к жопе прилипли, мудак ты мелкий. С отголосками удивления — на полноценное в своем нынешнем состоянии он способен не был — Пауль и правда почувствовал на своем бедре чьи-то пальцы, а затем по ковру шлепнулась семерка. Черная, какой конкретно масти Пауль рассмотреть уже не мог. Только после этого в мозгу всплыли воспоминания: ему и правда мешалась конкретно эта карта в одной из партий, соперник прознал, что крестовые Паулю нужны очень сильно и назло кидал все, что попадалось под руки, кроме чертовых черных трилистников. Положение спасла только злополучная семерка, которую Пауль незаметно сунул под себя, сумев все же сбросить все остальное. — Я не мелкий, — возразил он, вновь занимая ровное положение и сдавливая виски пальцами. От сладкого ликера нестерпимо хотелось пить, голова кружилась, видимо, из-за количества выпитого. На часах было только семь часов вечера, а значит, «родители» придут с работы еще совсем не скоро. В окно все еще ломился дождь, даже не думавший стихать, наполняя комнату почти что единственным звуком из стука капель по стеклу, бубнил что-то телевизор: глупый боевик сменился, видимо, классикой шведского кинематографа — с бедностью, страданиями и настоящей любовью. То ярко вспыхивающий, то утихающий свет экрана освещал Шнайдера со спины, и Пауль рассеянно скользил взглядом по тонким линиям его тела, отмечая про себя широкие по сравнению с тазом и талией плечи, и то, как общий силуэт скрадывался из-за того, что Шнайдер сутулился. Хотелось оттянуть его плечи назад, заставить свести лопатки, выпрямиться в конце концов, а потом улечься спать, прижавшись щекой к теплой коже в растянутом вороте футболки. — То есть с тем, что ты мудак, ты не споришь? — ухмыльнулся Шнайдер, вздергивая уголок губ и возвращая Пауля в реальность. Нужно было поесть, прийти как-то в себя. Выбросить из головы глупости про плечи Шнайдера и его длинную худую шею. — Как будто ты будешь со мной согласен или даже в перспективе способен сменить свое мнение, если я начну спорить. Что ответить Шнайдер не нашелся, лишь хлопнул недоуменно глазами, а затем, откровенно смутившись, потупился, перекатывая пальцами свой стакан по ковру, пока Пауль отчаянно боролся с головокружением и горечью, осевшей в горле, которую почему-то не мог перебить даже чертов «Адвокат». Не выдержав, он лег прямо на пол, за закрытыми веками ощущая, как кружатся стены комнаты. Чувствуя повисшее между ними неловкое молчание, которое можно было потрогать рукой при желании. Заблудившиеся в летних сумерках идиоты. — Есть хочется. Будешь? — наконец, произнес Пауль, устав от тягостной тишины. — Знаменитая яичница на меду? Шнайдер постарался улыбнуться, но все равно выглядел смущенным, когда они пересеклись взглядами. В ответ Пауль пожал плечами, отворачиваясь — смотреть в голубые глаза было невыносимо тяжело. Как будто он снова в чем-то провинился, снова сказал что-то, что вернуло их обоих в славные времена Feeling B, когда ни одна репетиция не заканчивалась без обсуждения мастерства Шнайдера как барабанщика. — Вроде, масло там стояло. Но могу приготовить и на меду, если тебе так хочется. — Мне в целом не хочется есть… — он запнулся на мгновение. — Спасибо, — все же смог побороть себя Шнайдер, и на кухню Пауль ввалился в гордом одиночестве, сразу же опрокинув в себя полную чашку воды — избавиться от тягучей, почти приторной сладости во рту. И все равно упрямо разбил в сковороду четыре яйца вместо двух, заставляя стоять себя, не пошатываясь, и следя за тем, чтобы желтки не растеклись. Один все равно лопнул, но эту часть Пауль съел сам, усевшись за стол, чтобы никто, в частности Шнайдер, не видел его позора. В распахнутое окно врывался прохладный воздух, смешанный с мелкой водяной взвесью, и Пауль подставил пылающие щеки потоку ветра, стараясь хотя бы немного прочистить мозги. Бесполезно. Все мысли крутились вокруг того, что в гостиной — остатки ликера, разбросанные по ковру карты и… Шнайдер, вновь обиженно уставившийся в телевизор. — Это тебе, — спустя еще несколько долгих минут, которые Пауль посвятил падающим с неба каплям дождя, вернулся он в гостиную, с трудом усаживаясь на пол поближе к Шнайдеру и ставя перед тем тарелку с яичницей. — Поешь. Кто знает, когда эти заднеприводные вернутся. Так и с голоду помереть недолго. Шнайдер в ответ криво улыбнулся, рассматривая тарелку с едой так, будто перед ним стояло не обычное холостяцкое блюдо, а по меньшей мере неведомая космическая херня, едва заметно шевелившаяся в полумраке комнаты — свет они не включали принципиально. В голове Пауля это было олицетворением их самих, растерянно бродящих в новом для себя мире большой музыки. Или их странных отношений, где даже давно проверенный шаг при его повторе мог оказаться ошибкой. — Спасибо, — наконец, ответил Шнайдер, потянувшись вилкой к еде. В два присеста слопав все, что предложили, он отставил тарелку подальше, чтобы не задеть ненароком, и повернулся к Паулю, все это время молча сидевшему рядом и боровшемуся с тем, чтобы комната не качалась под задницей. — Было вполне вкусно. Правда… Ты забыл ее посолить. — Да? Хм, а я даже не почувствовал, когда свою порцию ел. Ну, зато не с медом. Хотя Алеша с Флаке тогда сожрали, не прожужжав ни слова поперек. Даже после активного вдыхания свежего воздуха и порции воды состояние Пауля не улучшалось. Его все еще шатало и — ему все еще хотелось ощутить щекой, правда ли плечо Шнайдера такое же широкое, каким видят его глаза. Быть может, они обманывали Пауля, потакая выпитому алкоголю? Может, он уже просто галлюцинировал в отдельной комфортабельной палате? Иначе ничем другим он не мог объяснить тот ворох странных желаний, что сейчас раздирал ему грудь и заставлял сердце заходиться в неровном стуке. Они снова провели какое-то время не говоря ни слова. Комната все больше погружалась в темноту, шумел дождь на улице. Пауль сходил с ума. — Шнайдер, — негромко позвал он, не сводя взгляда с угловатого лица, на котором плясали светло-голубые блики, осыпаясь мелкой пылью на пушистых ресницах. — М? Тихое мычание прозвучало почти уютно. Как будто Шнайдер устало, но все равно ласково реагировал на приставания кого-то типа трехлетки или щенка, и Пауль невольно заулыбался от мелькнувшего в голове сравнения. В ответ на него недоуменно покосились — вряд ли Шнайдер видел что-то смешное в происходящем. — Чего ржешь? Хочешь опять поиграть в карты, надувая меня в детскую игру как послушную и тихую отличницу? — Нет. Хочу… «Положить голову тебе на плечо и проверить, удобно ли…», — не сказал, но сделал Пауль, приваливаясь к Шнайдеру, как покосившийся трухлявый шкаф. Наверно, он даже больше рухнул, чем прижался, но было плевать. Плечо и правда оказалось удобным. Шнайдер оглушающе громко молчал. — Ты пьяный, — наконец, отмер он, и голос над самым ухом неожиданно показался таким близким, громко-тихим, будто звучал в самой голове, внутри черепа, цепляясь шероховатостями за мозги до приятной щекотки. — А ты злой. Я полежу немного. Очень удобно, кстати, тебе кто-нибудь говорил? Что ты очень удобный? — Говорили, — он умолк на мгновение, добавляя затем, хоть и без тени издевки, — что в моей игре не чувствуется страсти. В ответ Пауль ткнул пальцами бок Шнайдера, так удобно и близко расположившийся. Глаза слипались, он чувствовал, что если не будет прикладывать усилий, чтобы сидеть ровно, то просто сползет по широкой спине на пол, поэтому, обхватив Шнайдера за плечи, повалил на ковер их обоих, прижимаясь подбородком где-то рядом с ключицей. — С ума сошел. Голос Шнайдера снова щекотался прямо в мозгу: такой близкий и почему-то удивительно спокойный. Кажется, на Пауля и правда реагировали, как на надоедливую, но безобидную мелочь. По крайней мере сейчас. И это неожиданно было не так уж и плохо. Он втянул носом воздух: от футболки пахло стиральным порошком, а от кожи — спиртным, маслом и еще чем-то неуловимым, свойственным, наверно, лишь Шнайдеру. Паулю нравился этот запах. И спорить он не стал.