Выгодное приобретение

Легкий стремительный шаг отражается от вечных стен святилища. Святая плоть дала ему так много — и тонкий слух одно из выгодных приобретений. Озмунд уже не помнит, что значит — быть обычным человеком. Его предки один за другим отказывались от человеческого в пользу служения единому богу. И Озмунд не думал не секунды, принимая святую плоть. А он — о, как мальчик сопротивлялся. Сколько верных слуг погибли от его руки. И ганадос, и лучшие — разумные — что служили по доброй воле, хотя имели возможность выбора. Молодой американец уничтожил всех — без жалости, без сомнения. Мендес, Салазар — даже другой американец, Краузер — Озмунд помнит, как потерял тончайшую связь с верными послушниками. Кипел ненавистью, злобой — но единый бог шептал ему — подожди, проверь, потерпи. И он послушал шепот тысячелетнего божества. Не прогадал. Это выгодно — великолепный дар, что стоит десятков, даже сотен. Саддлер обрел его — лучшего из всех, кто приближается к трону и падает на колени перед своим — единственным — Владыкой. Его покорность и истовое служение горячит кровь — чего не бывало десятилетиями до. — Подойди, дитя мое, — он не справляется, плотоядно облизывает губы, когда видит стройную фигуру, послушно делающую шаг за шагом. Лорд Саддлер знает точно: чем отчаяннее сопротивление, тем фанатичнее служение. Его лучший, самый верный слуга почтительно замирает в шаге от трона. Склоняет голову и на светлые волосы падает отсвет пламени десятка факелов. Голубые глаза смотрят с чистым восхищением, а он возвращает взгляд — с вожделением. Озмунд Саддлер — владыка острова, замка, деревни, а скоро — будет править много большим. Но сейчас главное — он повелевает американцем. Он видит кровь на белой коже. Чувствует запах боли и смерти. — Ты выполнил приказ, мой мальчик? — его голос мягок и вкрадчив. Он показывает благоволение верному слуге, и тот чувствует — покорно склоняет голову, отвечает почтительно — нет и признака той дерзости, что извергалась из этих губ. — Да, Владыка. Враг уничтожен. О, американца так хотят вернуть. Не меньше, чем дочь президента, что приняла святую плоть, потеряв защитника. Вторая группа — убита руками того, кто так отчаянно бился против судьбы и принял ее, в боли и страдании, не дойдя считанных метров до лаборатории. Сейчас он стоит перед своим хозяином, а тогда — выгибался в муках, кричал, а из этих красивых голубых глаз текли черные слезы. — Не сопротивляйся, дитя, — тогда Владыка сотен душ не постеснялся. Опустился на колено, положил унизанные перстнями пальцы на раскаленный лоб, шептал, молился за неразумное дитя, что билось в глупых попытках победить единого бога. — Ты обретешь покой, — он гладил мокрые от пота и крови волосы, — смирись… ты так долго сражался… ты заслужил отдых. Это ли помогло? Ласка и забота, что американец не получал от своих хозяев? И это крепкое тренированное тело сдалось, как и бунтующая душа, и упрямый разум. Озмунд помнит триумф и благодать, что почуял, когда самолично обмывал израненное тело в купели, смотрел, как раны исчезают по воле единого бога и услышал, как сейчас — «Владыка…» — Хорошо, хорошо, — приговаривает и зовет, и верный послушник падает перед ним, кладет, как было уже — и будет — голову на колени. Блистающие искрами драгоценных камней пальцы ласкают светлые волосы, оглаживают шею в потеках крови тех, кто осмелился вторгнуться в чужое царство. О, Владыка Саддлер видел все глазами своих рабов. Видел, как хорошо вооруженная группа зашла в деревню, озираясь, цепляясь за свои глупые игрушки, — и они звали американца, надеялись пробудить заснувший разум. Смешные, наивные глупцы. Он появился перед чужаками — с улыбкой, каковой не было на юном лице давно. Лишь искренняя вера и преданность подарила юноше эту улыбку и это желание служить, не из глупых идеалов, а из чистой преданности и покаяния еретика, обретшего истинный смысл бытия. И своего Владыку. — Мой мальчик… — шепчет Озмунд и позволяет сухим губам коснуться перстеней, потом — благоговейно поцеловать пальцы, только ему — и никому более позволено. Они оба знают это. — Владыка, — шепчет его слуга, осыпая поцелуями протянутую руку. Озмунд наслаждается и восхищается. Американец так красив в смертоносной силе веры. Плага не изуродовала это тело и лицо — ведь мальчик и так идеален, а паразит — прагматичен. Не нужно трансформации, если оружие в высшей форме уже есть. Верный слуга уничтожил всех, один — и ганадос лишь осталось убрать тела, скинуть в озеро, глубины которого хранят достаточно тайн. — Чего ты хочешь, дитя мое? — оглаживает подбородок и скулы, наслаждаясь покорностью разума и красотой молодости. И ответом: — Лишь служить Вам, Владыка Саддлер… Прекрасно. — Ты исполнишь все? — вглядывается в широко открытые глаза и видит тень. Да, американец, где-то глубоко внутри, хранит искру сопротивления. Прячет, не понимает сам — от чего гладкий лоб разрезает морщинка, а губы поджимаются, пальцы — впиваются в мантию, будто хотят разорвать, оттолкнуть? Ничего. Так даже интереснее. Кровь горячит предвкушение. Осталось немного — и американец будет его целиком, отринет крупицы вольнодумства, что мешают отдаться вере и своему повелителю полностью. Упрямство дарит его слуге смущающие сны. Мальчик всхипывает, раздирает грудь ногтями, шепчет — Эшли… Ада… Луис… Джек… просыпается в испарине и долго молится у алтаря единого бога, когда Владыка Саддлер мягко вторгается в смятенный разум и ведет свое дитя к богу, не к побегу в никуда… Мальчик сопротивлялся, когда Владыка приказал убить раздражающую женщину в красном. Рычал, плакал, пытался, вопреки воле Голоса Господа обратить оружие против себя — и почти преуспел, изрезал себя равнодушной сталью, а потом корчился в руках повелителя, просил прощения за непокорность, растерянный и испуганный собой же. Владыка Саддлер тогда отступил. Приласкал, успокоил пламенеющий разум, приказал скрыть женщину в подземелье. Он десятки лет ждал такого, как мальчик. Он подождет. Это пройдет и скоро. Владыка Саддлер поднимается, оставляя коленопреклонного слугу у пустого трона, шествует к внутренним покоям. Там, в трепетных огнях свечей, в потоках черного масла, на багряных шелках он возьмет свое и изгонит остатки сопротивления из своего драгоценного слуги. Он знает, в чем нуждается его сокровище, его высшее оружие — и с великим наслаждением одарит это тело и эту душу необходимым. — Следуй за мной, Леон. Он видит, как при звуке своего имени мальчик хмурится, хватается за грудь вымаранными в крови пальцами — но не может сопротивляться приказу. В светлых глазах мечутся призраки прежнего «я» — но тело повинуется. Легкий неслышный шаг следует за Владыкой, и их обоих скрывает темнота.