Увидеть за Красотой

      Поклонение. Это нечто большее, чем любовь: обводящий извилистыми нитями взгляд, прикосновение, словно к острой грани осколков, слова, льющиеся подобно сладкому молоку из графина. Это нечто большее, чем обожание: скрип зубов от нетерпимой жажды, дрожание фаланг против предательского запрета на приближение, сдавленность в горле, не дающая протиснуться ласковому звуку или раздирающему рёву. Это нечто большее, чем собственная жизнь: страх перед укутывающими объятиями бесконечного сна, желание преодоления себя нынешнего на ступень к недостижимой вершине, и, конечно же, восхищение изяществами каждого прекрасного момента, наполняющего тебя новым приливом к движению. Красота заключила в себе любовь без чувств, обожание без пошлости и жизнь, в которой каждая её частичка драгоценна.       И нет нужды избегать ненависти. Вражда такой же изысканный процесс в своей изворотливости умов, разгорающемся пламени столкновений клинков и бескрайней осмысленности, формирующая людей, что посвятили себя другому.       Она благоволила. И они веровали цветам, распускающимся ниц к её лодыжкам, они веровали воде, бегущей по ладоням её, они веровали птицам, что вторили её степенной музыке, раздваиваясь на низшие и высшие тона.       Ох какой она была. Какой бывает красота. И все её изъяны, и все её совершенства складывались в единый пик ослепления.       Она не требовала к себе поклонов, не умоляла небо о большей власти. Когда рыцарь подходил к ней, дабы вновь восхвалить её лик, она просила взглянуть в зеркало. Ведь они были её наипрямейшим отражением, запечатлевшим в себе всё, что Красота желала запечатлеть — стремление видеть красоту во всём.       Она оставила их так же красиво, как и появилась, чтобы подарить им смысл. Она исчезла, без грязных капель крови на потрескавшихся камнях, без слов, оставляя их разум на создание собственных желаний в дальнейшем пути, без пропитанных горечью слёз, ведь Красота не жалует сожалений. Не жалует, ведь красота всегда сопутствует её рыцарям.       Но как бы ни были дороги её тихие, праведные и ласковые касания, рыцари принимали боль от осознания их призрачности. И невозможно было порой не сбиться с пути, не пропасть в пучине небытия, поддаться воле разрушения или сгинуть под натиском распространения.       Каждый был предан Красоте. Каждый был предан Идриле. Но разве стеклянный купол не треснет, когда оберегаемая им роза осыпалась в пыль?       И каждый из них задавал себе этот вопрос. Распавшиеся словно лепестки по космосу они отчаянно следовали по ещё не истлевшим цветам на пути Красоты, чтобы попытаться собрать воедино то, что собрать уже не получится. Путь двоих однажды слился воедино.              Сад посреди некогда обетованной земли шептал о утихшем журчанье фонтана, о сгинувших в небесные просторы птицах и застывших навечно в безжизненной тёмной оболочке ветвях бывшего изобильного древа. Даже в увядании была Красота и в оставшемся после этого пепле. Он поднимался от каждого шага прохожих, что не замечали разрушенные осколки белого камня, которые уже и потеряли свою белизну. Но даже лёгкий взгляд тревожил опустошённую гладь, разгоняя пыль, усохшие листья и крупицы в танец, оживляя бездушное.       Скрежет доспех. Он опустился на колено, преклоняясь перед разбитым временем источником воды. Фонтан, чья чаша превратилась в изрезанные, подобно горам, обломки. В центре него изуродованное подобие ангела, потерявшего свой лик и часть крыльев. Будто бесформенное отчаяние, что теперь никогда не сможет улететь, покинуть это забытое каким-то Богом место. — Я отдаю почтение вам как ушедшей, оставшейся в памяти этой земли красоте. Дождь оплакивает застоявшуюся пыль, ветер уносит осыпавшийся в крошки гранит, и солнце иссушивает застоялые ветви цветов. Путники уносят и рассеивают частичку прекрасного на пути оставленных ими следов, распространяя вид вашей красоты по неизведанным краям вселенной. Пусть Красота прибудет с вами, и сохранит то, что не стёрто и не забыто. — И вновь мне не хватает восхищения, сколько слов ты проливаешь ради лишённых слуха. — Колокол, звонкий, но без тревоги прошёлся уверенным отголоском.       Алые локоны затрепетали, когда парень поднялся с земли, одарив человека взором. — Мои глаза должно быть узрели Идрилу, раз я ослеп и не могу поверить, твои ли это очертания! Я был уверен, что потерял всякую возможность не только не услышать глас твой, но и узреть воочию, а не во снах и не мечтах. Прошу, скажи, не затуманен ль разум мой иллюзией иной!       Аргенти вытянул свою руку, подобно молению дождя у неба, навстречу назойливому солнцу. Лик его собеседника действительно был окутан сиянием. Его волосы — спелая рожь, его глаза — золотые блюдца, его голос — клич сокола.       Пусть даже все рыцари были равны, трудно было не ощутить защищённость со строгим взглядом, развеивающим сомнения, с крепкой хваткой, поддерживающей внутренний стержень и с умеренным тоном, непоколебимым под властью эмоций. — Аргенти. — слова его твёрдо, но с теплом воспоминаний отскочили от сияющего вида рыцаря. — Я был уверен, что забытое всеми Эонами место никого не привлечёт. Но ты всё ещё следуешь по едва видимым следам Красоты. Это достойно похвалы. — Когда он стоял уже рядом, рука его оставила мягкое касание на плече, будто игнорируя панцирь доспехов. — Анеирин. Глаза мои не выдерживают напор слёз, видя очертания моего старого друга, собрата и сторонника. — бесконечный поток изливался из его уст, приукрашивая каждую его эмоцию на ступень, на десять ступеней выше. — Если бы только время не текло так стремительно! Наши доспехи потеряли блеск от боевых порезов, а оружие уже не так остро! Но ты цел, благоухаешь и истекаешь прежним здравием, отчего я наполняюсь благодарностью к Красоте! — Полно-полно. Своими речами ты всегда словно стараешься расплавить мои доспехи. — движением руки он предупредил ещё более наполненное возражение Аргенти. — Пойдём за мной. Я нашёл тихое место.

***

      Потрескавшаяся белая краска обрамляла изношенный вид деревянной беседки. Её крыша, на удивление, сохранила целостность, позволяя ощутить мнимую защищённость под ней. Постеленная мантия рыцаря, раскинутая от выступа-лавки вниз по беседке и до самой лестницы, позволяла почувствовать некий комфорт благодаря бархату коричневой ткани с золотым отблеском.       Всё это время Аргенти неустанно рассеивал словесные семена по духовному лугу друга, который одобрительно поддакивал, если сравнивать его одинокую розу краткости с щедрым букетом красноволосого рыцаря. — Красота оставила нам наследие, которое мы должны гордо пронести через все места, всех путников, путей и даже самих Эонов! Каждый рыцарь должен быть уверен, что его путешествие, поддержанное красотой, ведёт его к высоким целям, чтобы в итоге вновь воздать почести красоте, Идриле! — Так далеко зашли рассуждения рыцаря. Его преданность была чище самых отполированных камней.       Их доспехи мирно лежали где-то в стороне, аккуратно сложенные каждый на своих местах, словно трофеи. — Даже рыцари не обходятся без изъянов, без соблазнов. К сожалению, не все поддерживают красоту настолько же, насколько и ты. — он произнёс, почти прильнув к арке беседки, пока они сидели на лестнице. Рыцарь будто потерял свою привычную, стоическую опору без доспехов, слегка прикрыв веки с золотыми ресницами, отблёскивающими от сладких лучей убывающего солнца. — Ты прав, мой дорогой друг. — прозвучало его клишированное согласие, которое, несмотря на это, было вполне искренним. — Но мы существуем, носим эти доспехи, прославляем её лик, потому что она нашла в нас достойных проводников, отражение её идей. Мы видим во всём прекрасное потому, что она видит всё прекрасное в нас! — он держал протянутую к яркому ядру ладонь, а затем символично перевёл её в сторону Анеирина, в воздухе будто поддерживая его лицо.       Тот же некоторое время сопоставлял слова с тем, от кого это услышал. — Я видел её. — Горькое, тяжёлое, тянущее вниз с непрекращающимся циклом разочарования признание.       Для Аргенти это было сродни волшебному, убывающему из рук лоскутку, за которым он так гнался. Блеск отразился в нём, когда рыцарь лишь наклонился ближе, желая узнать больше. — Я слышал её голос. Словно всё окутывает полотном, сквозь которое не могут пробиваться даже птичьи напевы. Она едина. Я клялся в верности, пока она тянула свои руки к моему лицу. Словно это я был надеждой. Хотя этим всем была она. Я видел её лицо, исполненное страданиями к убогим и истинным благоговением за каждого её рыцаря. Идрила была красива.       Аргенти внимал каждому слову, откладывая его в своей памяти как самое драгоценное сокровище. — Я никогда не был удостоен такой чести, но ты абсолютно точно заслуживаешь нести её волю. Она увидела в тебе своё стремление, свои надежды. Ты несомненно любил её, как и она тебя. Ведь ты её отражение. — он ни на секунду не отвёл взгляд, уверенно изъясняясь о том, что чувствует, что хотел бы чувствовать. Хмурость озарила лицо Анеирина, не от злобы, сколько от непринятия. — Наверное, ты можешь сомневаться в своей верности к тому, кого никогда и не видел. Но ты… — он слегка сузил глаза, разглядывая знакомые черты в лице Аргенти.       Он пропустил что-то с выражением сомнений, когда его руку потянуло к светлому лицу, необрамлёнными ни шрамами, ни родинками или другими неровностями. Рыцарь смахнул прядь волос большим пальцем, прильнув ладонью к шелковистой щеке. Ему пришлось лишь немного податься вперёд, чтобы сомкнуться своими губами с его. Анеирин едва ли двигал губами, будто сравнявшись с замеревшим временем этого места. Аргенти не был поражён. Точнее сказать, он был переполнен, но вовсе не удивлением или возмущением. Он был переполнен красотой.       Он не тянул, когда его рука поднялась к шее, слегка касаясь кончиками пальцев светлых волос. И, возможно, действия его, как и дух, были наполнены большей решимостью. Аргенти не давил, словно не отрывая, а отделяя крайние лепестки розы, слегка подвядшие и уже напитавшиеся цветом.       Анеирин, начавший это, был в большем замешательстве. Должен ли он был чувствовать себя уязвимым или же проявить больше чувств.       Аргенти ничего не говорил, оставаясь в идеальном положении, чтобы не отрываться от его губ, одновременно укладывая рыцаря на ткань под собой. Так тепло, так мягко, так красиво. Просто, но красиво. И Анеирин тоже это чувствовал, почти случайно, но уместно обхватив за талию. Он не прекратил контакт, лишь спустившись ниже, растягивая поцелуй по изгибам подставленной Аргенти шеи. И только лишь когда тот опустил голову вновь, они почти единовременно сказали: — Я вижу в тебе красоту. — Я вижу в тебе Красоту.       И вновь тишина, оставившая право для каждого из них повиноваться побуждениям к прекрасному.       Влажный ветер не мог пробить холодом нагревающиеся от нарастающего напряжения тела. Пальцы Аргенти провели тонкую ниточку по его телу, оставляя за собой след мурашек. Их касание губ напоминало распускание бутона, когда языки скользили друг об друга. Рыцарь был нежен, не желая проявить неуважения. Одним пальцем зацепившись за край одежды, он потянул её вниз, почти сразу же встретив встречное движение от Анеирина.       Плоть дёрнулась в предвкушении, и Аргенти навалился чуть сильнее, когда их дыхание с тяжестью упало до вздохов от волнительного трения. Он обхватил руками их обоих, врываясь через незримую грань с повторяющимися движениями вперёд.       Щёки, шея, мочка уха, вновь губы, скулы — ничего не оставалось без взаимного внимания.       Речь Аргенти потеряла своё обилие слов на такой особый момент. — Прошу… — Тихий кивок.       Он перевернул его на живот, обхватывая так, как обхватывают маленький огонёк свечки, защищая от угрожающего тушением ветра.       Аргенти не пропускал ни дюйма его плеч, спины, оставляя розовые пятнышки на коже. Пальцы ласково кружили у его входа, пока он не проник внутрь под лёгкий вздох. Он лишь едва сгибал его, потирая внутренние стенки, однако Анеирин сладко выгибал шею. Аргенти нависший рядом с его лицом, не переставая своих движений шептал. — Ты прекрасен. Ты прекрасен…

***

      Подушечкой большого пальца Анеирин поглаживал его сосок, с другой стороны касаясь кончиком языка. Аргенти не был скован, даже будучи обнажённым. Он держался за его плечо, поддерживаемый другой рукой. Красные локоны прилипли к влажному лицу, скатываясь с растаявшим макияжем.       Анеирин не мог избегать взгляда от вида наиболее изысканного тела, чем у любой другой женщины, которую он встречал.       Руки Анеирина дрожали от желания сжать под пальцами кожу, спускаясь по его рёбрам ниже. Это были едва ощутимые касания, плавные, ровные. Он скатился лицом по прямой, зарываясь лицом в мягкие волосы, удерживая взор на его глазах. Аргенти смутился.       Влажным концом языка он пригладил головку. Его член, напоминающий яблоко, вылитое из золота. Блестящее, тянущее к соблазну обмакнуть округлые грани, но не терпящее касания к зубам.       Рука протянулась сквозь приглаженные распущенные волосы, оттягивая их в невесомом движении. Они были похожи на античные статуи, каждая поза которых могла бы быть объектом осмысления идеального образа человека. Красивого человека.

***

      Аргенти был на его коленях, лелеемый и покрытый всеми возможными следами внимания.       С тяжким, давящем на все едва возможные для понимания ощущения вздохом Аргенти вобрал в себя его длину. Язык Анеирина вновь оставил мокрый след на шее, которая затем сжалась под вынужденным укусом от перевозбуждения. Пальцы вжимались в его спину, когда он, не в силах сдержаться, удерживал и направлял ниже. Ниже. Сильнее. Жёстче.       И вновь приходил в себя, видя слабость в лице рыцаря, нежно заглаживая свою вину поцелуями. — Ты прекрасен. Ты прекрасен…

***

      С тех пор его умиротворённый вид был последним моим воспоминанием. — Ты уходишь за неисполнимой мечтой. За тем, чего не достигнешь. За тем, что никто не поймёт. — Красота в нас должна восхваляться. Любая ода найдёт своего внимающего слушателя. — Прошу... Красота — это не всё. — Но ты видишь во мне красоту. — Я вижу Тебя…       Он потерял путь, отдавшись на растерзания другим мирам. Он не был готов принять свою нескончаемую грусть, не был готов возноситься с ней к надежде вернуть утраченное. Он перестал видеть красоту. Я знаю, что даже если тело его, доспехи, меч остались во вселенной, они больше не служат Идриле. Не служат нашей тоске. Не служат красоте.