Агония-дежавю

Александр старался. Всю жизнь мальчик изо всех сил старался быть смелым и непоколебимым. Всегда свято доверял исключительно собственным суждениям и принципам и никогда не позволял чужим затуманить его разум, лишь иногда прислушиваясь только к одному единственному юноше, которому доверял почти также, как и самому себе. Он старался делиться своей смелостью и привить её тому, кто безгранично его любил, и кого также безгранично любил он. Он даже научил себя не бояться тяжести разлуки и расставания. «Не бойся! Не бояться — это не так уж и трудно. Нужно просто не бояться!» Он старался не бояться ничего и у него это почти получалось… если бы не одно «но». Страх предательства. То, что со жгучей болью проникало под его кожу и впивалось в хрупкое мальчишеское сердце острыми раскалёнными иглами, заставляя содрогнуться всем телом. То, что не давало спокойно засыпать по ночам и доводило до мучительных бессонниц. То, что всегда и везде по пятам следовало за ним размытым силуэтом, подобным тенью. Но Александр, раз за разом, утешал себя мыслью: кто вообще способен предать его? У него было не так уж и много близких людей, чьего предательства он мог бы не пережить. А преданность одного единственного юноши мальчик никогда не смел подвергать сомнению. Эта мысль была подобна глотку свежего воздуха. Здравый смысл всё-таки держал верх, не давая беспричинным опасениям и дурному предчувствию отравлять разум влюблённого до беспамятства мальчика. Однако в итоге его предал именно тот, от кого это ожидалось меньше всего на свете. Выносить эти мысли дальше стало уже невозможным. Бесчисленные противоречивые чувства, всё это время томящие сердце мальчика, смешались в единый хаос. Александр почувствовал, как в купе стало невыносимо душно, словно какая-то неведомая сила высосала из маленького помещения поезда весь кислород. Записки, всё это время бережно хранившееся в его бумажнике прямо около его сердца, стали ощущаться невыносимо тяжёлой ношей, от которой нужно было раз и навсегда избавиться. Сохранять ясный рассудок становилось всё сложнее. Захотелось покинуть купе.  Не говоря ни слова, Александр встал со своего места и на дрожащих ногах медленно направился в сторону выхода.  Выйдя в коридор поезда он подошёл к окну. Просунув руку во внутренний карман пиджака, Александр достал бумажник и вынул из него аккуратно сложенные записки. Убрав бумажник обратно, мальчик без сожалений порвал все листы бумаги, что некогда таили в себе самые сокровенные чувства одного единственного юноши, обращённые к мальчику. Но в искренность этих чувств он уже не верил. Теперь любовные письма, некогда полученные от этого человека, ощущались обыкновенными бумажками с написанными на них абсолютно пустыми словами и обещаниями.  Вместе с письмами на мелкие клочья разорвалось и сердце самого Александра. Пелена любви окончательно развеивалась, подобно мелким кусочкам бумаги, что прямо сейчас мальчик отпускал из собственной руки, протянутой наружу из окна поезда. Наконец, избавившись от тягостной ноши, мальчик облокотился на оконную раму, наблюдая за тем, как быстро за окном проносятся разнообразные пейзажи.  Дежавю. Тот же поезд, тот же вагон, то же купе, тот же коридор и то же самое приоткрытое окно с дверцей внизу. Всё это уже когда-то было. Отвратительно. Совершенно невыносимо. Именно здесь несколько месяцев назад они впервые встретились и заговорили. Именно здесь взору Александра впервые предстали его не по-юношески глубокие глаза, что с таким искренним теплом смотрели на него. Именно здесь мальчик впервые почувствовал на своём лице аккуратные прикосновения холодных рук юноши. Именно здесь вспыхнуло то самое пламя, коим опалялось его сердце всё это время ровно до сегодняшнего дня.    Проносящийся в окне поезда пейзаж манил к себе, словно приглашая мальчика стать его частью. Стать таким же деревом, а может даже целым лесом… или лугом, сплошь усеянным яркими цветами, красоту которых можно было рассмотреть из окна поезда даже на большом расстоянии. Нужно было всего лишь открыть дверцу поезда и сделать один шаг. Один единственный, необратимый и решающий всё шаг. Шаг, который изменит всё. Который избавит мальчика от страха и боли предательства, позволит раз и навсегда погрузиться в бесконечное забвение и познать блаженное небытие. И благодаря которому он станет свободным от дежавю, словно специально подготовленного для него этим горестным и зыбким миром.  Всего лишь шаг. Мальчик сам не заметил, как собственная рука потянулась к дверце и начала медленно поворачивать ручку. Значит, подсознание уже сделало выбор за него. У измученного и невероятно уставшего мальчика уже не осталось сил чему-либо сопротивляться. Тот старался, но оказался не настолько смелым, чтобы противостоять страху предательства. Послышался скрип открывающейся дверцы, и ровно в этот момент всё окончательно потеряло какой-либо смысл.  «Я старался быть смелым, но этого оказалось недостаточно. Всё началось здесь, на этом самом месте. Пускай здесь же всё и закончится».  Шаг. Следуя за чувством свободного полёта, голову и шею пронзила адская боль, за пару мгновений разлившаяся по всему телу. Удар об землю. Треск костей. Ещё один удар. Тело забилось в предсмертной агонии. Но всю эту адскую боль заглушала боль от мучительного дежавю, теперь уже навсегда увековеченного в коридоре поезда.  «Вот она, та самая душераздирающая агония-дежавю…»  * * * — Ты когда-нибудь слышал об «агонии-дежавю»? — спросил юноша, придвинувшись ближе к мальчику, что сидел рядом на верхней ступени в заброшенной теплице.  — «Агонии-дежавю»? — задумчиво нахмурившись, переспросил Александр. — Не сочти меня неучем, но, если честно, я впервые слышу о таком… вернее, я знаю, что означают эти два слова по отдельности, но их сочетание сбивает меня с толку. А что оно означает?  Мальчик с неподдельным интересом взглянул на юношу. — На недавнем занятии нам дали переводить с латыни один старый рассказ, в котором было упомянуто сочетание этих слов. В тексте рассказывалось о жизнерадостном мальчике, которого, по иронии судьбы, смерть настигла в ключевом для него месте, где, как он считал, когда-то началась его жизнь. В последние мгновения своей жизни он чувствовал ту самую «агонию-дежавю». Это чувство описывалось как нечто по-настоящему душераздирающее, дарующее в последние мгновения жизни невыразимое блаженство в сочетании с беспредельным отчаянием. Главный герой рассказа умер в страшной агонии, вспоминая, каким счастливым был когда-то, находясь в месте своей гибели. Прозвучит глупо, но этот рассказ действительно меня тронул.  — Звучит… весьма мрачно. Почему ты внезапно заговорил об этом? — отведя взгляд в сторону, спросил Александр. — Я подумал, что тебе может быть знакомо это чувство… — Жорж, не говори таких глупостей! — рассмеялся мальчик. — Мне, между прочим, ещё не доводилось умирать. — Да, извини… и надеюсь, никогда не доведётся, — тепло улыбнулся юноша. — К твоему сведению, для меня в бессмертии тоже нет ничего хорошего, — мальчик устремил на юношу укоризненный взгляд. — Из двух зол лично я предпочёл бы смерть. — А если бы ты был на месте того мальчика из рассказа, в каком ключевом для твоего сердца месте смерть настигла бы тебя? — О таком не очень хочется рассуждать, знаешь ли, — вновь нахмурившись, сказал Александр. — Отправляться на «тот берег» в ближайшее время в мои планы не входит. Но если так подумать… пожалуй, это был бы поезд. — Поезд? — переспросил юноша. — Да, именно поезд. Тот самый, где мы с тобой познакомились.  — Звучит прекрасно. Думаю, я разделяю твой ответ. Александр прильнул к юноше и в это же мгновение почувствовал мягкое прикосновение чужих губ к своей щеке.  — И всё-таки… — тихо проговорил юноша. — Искренне надеюсь, что тебе никогда не доведётся столкнуться лицом к лицу с агонией-дежавю. В ответ на это Александр ещё плотнее прижался к юноше. — Не бойся. Пока мы вместе, никакая на свете агония-дежавю до нас не доберётся! Наша любовь всегда будет сильнее неё!