Комната с мухами

Солнце знойного вечера уже начало уплывать за горизонт, пока я продолжал сидеть на покрытом трещинами балконе её квартиры и тихо наблюдать за мимо проходящими людьми. Мне было страшно, что кто-то решится к ней заглянуть. Мухи бились о люстру с оголёнными проводами и назойливо жужжали, ритмично двигая бледными крылышками. Войдя в комнату, я снова ощутил удушливую вонь, от которой слезились глаза. Она била в нос, и я морщился. Насекомые полюбили это место ещё больше после того, как всё произошло. Обожали пить сладкий нектар её цветов и врезаться в руки, оставляя на них тёмные точки и укусы. Она их расчёсывала и постоянно ходила с красными и голыми ногами. Что именно происходит с человеческим телом после смерти? Я всегда хотел узнать это лично, но шёл к ней домой без особых намерений. Она общалась со мной из некой жалости, я же делал это от собственной скуки, так я думаю. Жалко, да? Она говорила мне про это, больше никто не говорил. Сам я себя не жалел, да и её тоже. Когда человек умирает, его сердце тотчас перестаёт биться и переносить смрадную кровь по организму. Я ненавидел этот запах, пока не почувствовал её густую кровь на своих руках. Малышка Сэмми умерла быстро, почти сразу, стоило мне навалиться на неё и немного надавить на пульсирующую шею. На её носике появились капли крови, которые стекали по губам и дёснам, окрашивая желтоватые зубы в ржавый оттенок. У неё были некрасивые зубы, и она почти не улыбалась. Только иногда опускала уголки губ вниз. Мне это не нравилось. Сэмми почти не кричала, только изредка втягивала капризными губами воздух, но я всё равно заткнул ей рот, чтобы никто не услышал. В тот момент она напомнила мне рыбу, которую мы недавно видели в магазине. Она перевернулась брюхом вверх и безмолвно открывала свой склизкий рот. Она вообще была похожа на рыбу своими большими глазами. Голубыми при свете тусклых люстр, она никогда не была в темноте. Боялась, наверное. Я ненавидел мух, особенно когда они садились ей на глаза и бегали по ним, потирая своими вонючими лапками. Волосатыми и жирными. Поначалу я отгонял их, но потом всё с большим интересом наблюдал, как они откладывают в неё яйца. Быстро и метко, словно закатывая мяч в лунку. Лунку её желтоватых и теперь скукоженных глаз, я не закрывал их и смотрел прямо в черноватый зрачок с белыми вкраплениями личинок. Было жалко, но интересно. Приятно. Капилляры в глазах полопались, и они надулись. Она долго брыкалась подо мной и больно царапалась, изо всех сил пыталась скинуть меня своими голыми ногами, обвивая ими мокрое от пота тело. До сих пор зудят раны от её грязных ногтей, под которыми болталась моя кожа с алыми прожилками. Она гадила под себя и истекала слюнями, перемешанными с кровью, но меня это не останавливало, даже немного забавляло. Сэмми была хорошенькой и молоденькой. Округлые черты лица, немного пухлые губы, которые теперь уже налились кровью. Она была именно что хорошенькой, а не слишком красивой или грациозной, просто обычной. Понимающей. Вот я и захотел проверить всё на ней, уж она точно ничего не заподозрит. Не знаю, когда я захотел это проверить. Наверное, когда рассмотрел Сэмми вблизи, её мягкую шею, на которой никогда не было украшений. Её горло было маленьким и узким настолько, что одна моя рука полностью закрывала его. До наступления трупного окоченения должно пройти несколько часов, а для полного требуется подождать почти сутки. Всё это время я сидел рядом с Сэмми и наблюдал, как она перестаёт двигаться. Сначала её истошные всхлипы прекратились, и я отпрянул назад, начиная вслушиваться, нет ли дыхания. Я гладил её мокрые волосы, которые уже слиплись и превратились в плотную кашу. Длинные волосы, тёмненькие, как тина в воде. Я не сразу ушёл к себе, только после водных процедур в грязной ванне. Закрыл её квартиру на запасной ключ, не стал рыться в её потрёпанной сумке. Она везде её с собой носила. На лестничной площадке было холодно и пахло плесенью, повсюду валялись окурки, и на стенах были следы от мочи. На улице было ещё темнее, чем внутри, вокруг никого не было, и только фонари освещали каменную пыльную дорожку. Уснуть удалось легко, даже слишком, но с предвкушением вернуться я долго ворочался и заламывал себе руки, вспоминая её горячее горло. Тело начинает замирать постепенно. В этот промежуток времени мышечные ткани становятся короче и теряют свою прежнюю эластичность. Такой страшной она никогда не была, появилось симметричное безжизненное лицо, в которое хотелось харкнуть. Так я и сделал. Обычная девчушка точно бы разозлилась, обиделась на меня, гордо влепила бы пощёчину со всей дури, но не Сэмми. Она была другой, по её лицу ползли слюни и сопли, а она как будто улыбалась. Мышечное окоченение начинается с головы, её открытый рот и выпученные глаза ничуть не привлекали меня, а после неё процесс расползается ниже. Руки сгибаются в локтевых суставах, кисти сжимаются с неистовой силой, а ноги сворачиваются чуть ли не в петлю в тазобедренных суставах и коленях. Она лежала подо мной и изгибалась, Сэмми жила одна и принимала каждого мужчину, было противно, но это того стоило. Держится окоченение трупа примерно на протяжении двух дней, а после этого проходит точно в том же порядке, как и возникало. Я снова захотел её трогать, проводить руками по нежному телу. Уже тёмная кровь стекает в те участки, что расположены внизу, под действием силы тяжести, из-за этого под кожей образуются багрово-лиловые пятна. Мягкие и холодные. Тело, находящееся в холоде, разлагается медленнее. Кроме того, находясь в закрытом помещении, оно подвергается разложению более долгое время. Ночью в её квартире было слишком холодно без отопления, но Сэмми всё равно начала меняться. Труп бледнеет и коченеет практически сразу из-за отсутствия кровообращения, мышцы как будто расслабляются, но конечности даже не сдвинуть с места. Глаза приобретают мутный оттенок и стеклянный блеск, а температура тела начинает стремительно падать. Кровь сворачивается и придаёт коже синеватый цвет. В кишечнике живёт множество дряни, поэтому этот орган начинает быстро разлагаться. Я надавливал на её набухший живот, и он подпрыгивал. На нём выпирали красные и синие вены, которые расползались, как корни деревьев. Кожные покровы быстро чернеют, внутренние органы становятся жидкими и похожими на лягушачью икру. На останках наблюдается огромное количество насекомых, личинок и прочих гадов. Она мало ела, но сейчас её живот был безобразным и огромным. Я оставил окно открытым на ночь, и на Сэмми быстро налетели мухи, откуда они только знают, что она лежит тут? Наверное, для них она приятно пахнет. Этим летом было жарко, и за окном летали всякие твари. Воняло жутко. Должно быть, соседи стали замечать запах, поэтому трезвонили в дверь, но я усердно делал вид, что внутри никого. Так и не решился выйти из квартиры, просто сидел рядом с ней. Я рассматривал её вещи и читал квитанции. У неё нигде не было духов, она всегда пахла чем-то горелым. Так бывает после выхода на улицу, я думаю, так пахнет солнце. Трогал пыль и Сэмми. Интересно, о чём думают люди в момент смерти? Жалеют ли они себя? Надеюсь, что Сэмми себя не жалела, хотя я бы не хотел оказаться на её месте, уж очень она дёргалась и хрипела. Выплёвывала кровавую пену чуть ли не с остатками вчерашнего ужина. Из насекомых наибольшую роль играют мухи. Вскоре после смерти жертвы они начинают откладывать вокруг её глаз огромное количество яиц в виде белых точек. Сначала я думал, что это засохшие слёзы Сэмми или ещё какая-нибудь женская нечистота, но потом пригляделся. Через сутки из них образуются смрадные личинки, рассасывающие мягкие ткани трупа. Проникая внутрь тела, они продолжают своё развитие в течение недель, после чего образуются куколки. Такие куколки, как она. Бледные, полупрозрачные и холодные. Извивающиеся и наивные. Они тоже не двигались, как будто замёрзли. Жаль, что я не успел посмотреть, как они выползают из её тельца, да и вообще не успел досмотреть самый интересный процесс. В этот период скелет очищается от остатков мягких тканей и постепенно разрушается в зловонный прах. Возьмёшь его в ладонь, и он улетит. Только куда? На это уходит слишком много недель, у меня их точно не было. В то же время, если тело лежит на открытом месте при тёплой погоде, оно может превратиться в белоснежный скелет всего за четыре недели. У неё будет маленький скелет, даже обидно, что икры пропадут. В квартиру долго звонили, поэтому я вырвал домофон из стены с корнем. Он болтался и искрился вонючим током. Стучали не так протяжно, и я просто притащил стул к двери и подпёр её, сам же я ушёл к своей Сэмми. Было до ужаса страшно, даже руки вспотели, но я приготовился. Входная дверь с огнём отходила от проёма и вываливалась наружу. Я ждал гостей и хотел, чтобы меня остановили, сам я уже не мог этого сделать. Когда-нибудь я снова увижу Сэмми, надо только найти место, где её похоронят. Мне снилось, как я душил Сэмми, и я хотел повторять это снова и снова. Из коридора послышались голоса и протяжный кашель. Жалко, что они пришли, я ведь только недавно разговаривал с толстушкой Мишель по телефону. Тучные люди разлагаются быстрее. — Господи, ну и вонь! — тихо выругался мужчина в накрахмаленной форме, зажал нос рукой и прищурил глаза. Следом за ним в комнату зашла нафуфыренная девушка. Она вырвала прямо себе на начищенные до блеска туфли и запачкала патлы. Не надо было собираться так долго на работу и красить свои паучьи глаза, всё равно она не была лучше моей Сэмми. Я вообще не люблю красивых, эдаких фиф. Хвост надула и по речке поплыла, фу. Не нравятся они мне, слишком уж себе на уме. Не то что моя Сэмми. Она о себе совсем не думала и в зеркало смотреться не любила. Бывает, только достанет из сумки какой-то осколок и начнёт лицо вытирать. Не знаю только зачем. Я любил её лицо и ноги, даже не знаю, что больше мне нравилось. Кругленькие и пухлые икры. Да, наверное, их я любил больше. Мне больно скрутили руки и вытолкали на улицу, а я уже и не помню, что там было. Только на лестнице было холодно, и я чуть не упал. Скользкие и немытые ступеньки. Баба в форме плотно закрывала рот рукой, а на прядях возле лица продолжали болтаться кусочки еды. На меня таращились и что-то говорили, но я не слышал их, а только мельком видел, как незнакомцы открывают свои поганые рты. В машине сильно трясло, и я дико ударился головой о дверь. В полицейской конторе было ещё хуже. Душно и затхло, повсюду раздавалась вонь окурков. Тихо сопело радио и напоминало о ней. Сэмми любила радио. Я видел, как её заносили в машину в плотном мешке. Она боялась темноты, и я душил её под отблесками настольной лампы. Тень красиво падала на лицо желтоватой пеленой и делала его нежным. — Моё имя Джонатан Мозер, следователь полиции, а как зовут вас? — полукрасный мужчина продолжал болтать, но я его уже не слушал, — помните, что чистосердечное признание облегчает наказание. Джонни, значит. Ужасное имя, одновременно грубое и такое сладкое. Джонни. Я молчал и просто не хотел с ним разговаривать, от него неприятно пахло сигаретами. Дешёвыми и горькими. Хорошо, что Сэмми не курила. — Узнаёте эту девушку? Саманта Бауэр, ей только исполнилось двадцать шесть лет, когда её задушили, — он пододвинул ко мне папку с её фотографиями на железном столе. Конечно, я узнал. Они раздели её и накрыли холодной простынёй, на шее Сэмми были следы от моих рук. Она не любила белый. Я так и не решился снять с неё одежду полностью, поэтому не заметил их. Не знал, что у меня такие большие руки. — Зачем вы убили её? — продолжил следователь. Я долго думал и не решался ответить. Зачем они меня об этом спрашивают? Всё равно ведь не поймут. Сэмми была приятной даже после смерти. Неразговорчивой и податливой. — Я просто хотел посмотреть, как она умирает, вот и всё! Я любил её и просто хотел посмотреть на неё мёртвую! Я не понял, что сейчас сказал. Так и знал, что надо было отнекиваться, якобы просто зашёл проведать свою Сэмми. Да и не любил я её. Зачем это сказал, не знаю. Следователи незаметно (по их мнению) переглянулись. Глупая милитаристка отошла от двери, а я без всякой мысли шеей обернулся на неё. Меня притягивала её продолговатая полоска на чёрных колготках, наверняка вонючих после долгого рабочего дня. — Я бы хотел посмотреть и на твои внутренности, запустить туда руки и… Что же я творю. Следователь с треском встал со стула, а баба сдвинула брови так, как будто её сейчас вырвет. Я просто захотел поиграть с ней и убрать это злое выражение лица. Развеселить. Зачем же так резко вскакивать? — Заткнись! Говори, только когда я скажу! — он схватил меня за горло рубашки и начал тыкать, тыкать в стол, как обычно вдавливаю котят в лужу бледно-жёлтой мочи на линолеуме. Милитаристка продолжила злобно пялиться в пол, я видел её сбоку, а грубые руки скотского следователя не отпускали меня. Я висел так близко над столом, что решил провести по нему языком. Солёный. Я думаю, что они трахались прямо на этом столе. Наверняка было что-то ещё, но я уже ничего не помню. Я думал о Сэмми и её горле и ничего не запомнил. Меня молча вывели из этой комнаты и отвязали наручники от стола. Милитаристочка проводила нас своим гнусным взглядом. Любят они глазами разговаривать, а думают, что ничего не видно. — До окончательных разбирательств и суда вы будете находиться здесь, — офицер открыл скрипучую дырявую дверь и запер её, как только я зашёл внутрь. Внутри камеры воняло дерьмом, а на стенах были выцарапаны неприличные донельзя знаки. Я трогал стены и проводил по ним пальцами. Мокрые и скользкие от конденсата. Офицер остался стоять неподалёку и раздражающе позвякивал ключами. Его лицо краснело и выделяло пот, а горло нависало над рубашкой. Ах, Сэмми… Я снова думал о ней. Больше, конечно, вспоминал её тело. Я сидел один под механический шум вентиляторов. Я часто был один, как и Сэмми. Мне захотелось умереть прямо сейчас, чтобы оказаться рядом с ней. Но ведь смерть не всегда считается искуплением?