идёт дождь

      Игорь щурится, растирая упавшие на лицо капли ладонями, и едва сдерживает вой, дрожащий в груди, грозящий переломать рёбра и вырваться, круша стены многоэтажек, ломая асфальт и выбивая стёкла — лишь бы внутри стало пусто, лишь бы загнанный зверь с лезвием, торчащим из живота, наконец прекратил метаться и сдох, как сдохли Гречкин, Исаева, Зильченко с семьёй и десятки, если не сотни людей, павших жертвами безумства, порождённого Чумным Доктором.       Порождённого Серёжей — когда-то его Серёжей.       Не получается вдохнуть, никак — в каком-то детективном сериале плачущая женщина сказала, что родители, потеряв своего ребёнка из виду, не могут дышать, пока не увидят его снова, и тогда, при просмотре, он подумал, что это глупость, что всё наоборот, что открывается второе-третье-десятое дыхание ради поисков, но сейчас, стоя под издевательски тёплым дождём, Игорь осознаёт, что так и есть.       Тело поворачивается, автоматически, привычно, выучено, и лёгкие должны расправиться от кислорода, и ледяные шипы, впившиеся в виски, должны растаять — но Игорь не может сделать вдох. Глаза находят родной силуэт, затянутый в незнакомую чужеродную броню, окружённый полицейскими, и сияние мигалок, красный-синий-красный, слепит, ослепляет, заливается кислотой в мозги, проклятым растворителем, отбирающим цвета, и он жмурится, облизывает мокрые губы, считает до десяти и молится всем богам, которых знает.       Открыв глаза, он видит Серёжу в наручниках, гордо возвышающегося островком сюра посреди привычной обстановки ареста, и колени почти подкашиваются, но Фёдор Иванович ловко ловит его под руку, удерживая на ногах и шепча, что всё будет хорошо, и ему хочется заорать —       какое хорошо, ничего не будет хорошо, разве не видно? ничего никогда не будет хорошо, ничего никогда не будет вообще, просто пустите мне пулю в грудь, туда же, куда отцу пустил его друг       Но Игорь молчит.       Его вроде как стая, вроде как друзья, вроде как семья переговариваются между собой, обеспокоенно косятся, но не решаются подойти, и Игорь, наверное, должен быть благодарен за эту чуткость, за помощь в поимке преступника — но Игорь чувствует только как истекает кровью, как постепенно немеет тело, как холод расползается под кожей, как путаются мысли, как память перемешивается, плавится и горит в лихорадке, бьётся в агонии, пытаясь найти объяснение происходящему, пытаясь выискать признаки обмана, подставы, того, что всё это сплошная галлюцинация.       Но, пусть Игорь и не отец, а Серёжа не его ребёнок, дышать не получается — и ответов не находится, и он разглядывает еле заметно дрожащую фигуру, и ему хочется подойти, обнять, согревая, и утащить домой, загнать в горячую ванну, завернуть в пижаму и напоить травяным чаем с чем-то сладким, ругаясь на безответственность и лично надевая носки на вечно мёрзнущие ступни.       Нельзя, никогда этого не будет — кажется, было?       Игорь любит дождь, обожает до трепета и глупой улыбки, потому что их первый поцелуй случился под дождём, во время такого же тёплого ливня, безжалостно хлещущего с серого неба, но им было всё равно, они были счастливы. Серёжа выпустился с отличием, держа в подрагивающих руках красную корочку с вкладышем, заполненным пятёрками, а Игорь, несмотря на отбитые бока, кружил его в воздухе под заливистый смех и чувствовал себя самым счастливым человеком мгновением позже, когда обычно неловкий робкий Серёжа подался навстречу и поцеловал.       В ту секунду, держа в его объятиях, в насквозь вымокшем костюме, надетом специально ради выпуска, ноющими гематомами, обещанием выговора от дядь Феди и дождём на губах Игорь впервые после смерти отца по-настоящему радовался жизни и не хотел лежать по соседству в могиле.       Кажется, это было у кого-то другого, в какой-то параллельной вселенной, куда он случайно подглядел через щёлочку собственного разбитого рассудка, но не здесь, здесь они майор полиции Игорь Гром и миллиардер Сергей Разумовский, по совместительству Чумной Доктор, убийца и психопат.       Так не должно было быть.       Может, если бы Олег не уехал на свою чёртову войну и не сдох там, то всё было бы в порядке — но этого никогда не узнать, потому что всё уже случилось, потому что надёжное «думай, думай» не спасёт, потому что оно уже не спасло.       Крепкие руки, подхватившие после убийства отца, держат, а Игорь хочет, чтобы отпустили.       Серёжа поворачивается, словно почувствовав его взгляд, и растягивает разбитые губы в ядовитой улыбке — его лицо в порезах, мокрые волосы неопрятно свисают, навороченный костюм отдаёт супергероикой, а вместо нежности и тепла мрачное злорадство, горечащее на языке. Никогда прежде Серёжа так не смотрел на него, но за последние часы Игорь вообще засомневался, что перед ним Серёжа, а не его злобный брат-близнец, потому что не способен никто притворяться настолько искусно, прятать настоящего себя настолько тщательно, но доказательств предостаточно, доказательство таращится на него змеиными жёлтыми глазами и ломает кости.       Зверь скребётся, разрывает внутренности в ошмётки, не веря в предательство, не веря, что его человек мог так поступить — рвётся к Серёже, к его искусанным от нервов губам, к ласковым рукам, к шелковистым волосам, пахнущим вишнёвой колой, к бархатной коже, легко покрывающейся мурашками, к худым ногам с острыми коленями и изящными стопами.       Шаг получается сам, глаза напротив изумлённо расширяются, но дядь Федя дёргает назад, и всё меняется, и бровь насмешливо выгибается, и голова по-птичьи склоняется к плечу — раньше они всегда неслись навстречу друг другу.       Теперь это нужно лишь Игорю, а Серёжа стоит и ему всё равно.       Капли слепляют ресницы, норовят попасть прямо на зрачок, обжигая, но Игорь, кажется, не в состоянии контролировать даже веки, и просто жадно смотрит, надеясь, всё ещё надеясь отыскать хотя бы тень от того, кому признавался в любви, стоя на коленях в луже и прижимаясь лбом к костяшкам.       Ничего.       Ни-че-го.       Пусто.       А внутри нет — внутри много всего, внутри, кажется, целый космос, и он стремительно рушится, умирает и схлопывается, засасывая сам себя, но слишком медленно, растянуто на столетия, и Игорь просто хочет уже, чтобы и у него в груди стало так же равнодушно, как у Серёжи, слизывающего розовую влагу с губ и подмигивающего ему.       Зайцева, заметив это, грубо хватает за локоть и швыряет к машине, и на запястьях точно останутся ссадины. Предупреждающий рявк рождается и умирает, и Игорь ничего не говорит, наблюдая, потому что нет у него права ничего говорить, потому что Серёже не нужно, чтобы он что-то говорил.       Серёже нужно, чтобы он исчез, и немного власти — не над миром, пожалуй, только над Питером.       Игорю нужен только Серёжа.       Это его вина, как и с отцом, и Игорь отстранённо задаётся вопросом, когда же перестанет подводить любимых людей — когда их не останется вовсе? Он должен был быть внимательнее, заботливее, должен был заметить, предупредить, быть рядом, быть вместе, но он облажался, опять, и Серёжу запихивают на заднее сиденье, и тупой Стрелков фотографирует, чтобы отослать московскому начальству и получить свою грамоту в рамке.       Лучше бы он делал, как велено, и занимался чёртовыми холодильниками.       Лучше бы он наткнулся на нож грабителя в подворотне.       Лучше бы он вообще никогда не встречал Серёжу.       Машина уезжает, увозя с собой самое дорогое, увозя причину вставать по утрам, умываться, пить кофе, писать отчёты и ловить преступников, и Игорь провожает взглядом до поворота и несколько секунд позже.       постой, можно я с тобой?       Игорь, наконец, падает, отбивая колени, растеряно оглядывает успевшую сформироваться приличную лужу и смеётся, хотя совсем несмешно.       Вот и вся история, вот и счастливый финал, и никакого вместе, никакого навсегда, и Игорь закрывает глаза, возвращаясь назад, отматывая до выпускного дня, до суровых туч, до парка с зелёной травой, до пробегающих мимо прохожих, до искорок в синеве, до вьющихся от влаги огненных волос, до пузырящегося в груди счастья на двоих, пьянящего лучше любого шампанского, до первого быстрого поцелуя, до смущённого взгляда в сторону, до сбивчивых объяснений, из которых он не услышал ни слова, до грохочущего пульса в ушах, до подогнувшихся ног и холодных рук у лба, до заветных слов, до ответа и жизни.       До них — до их вместе.       Но теперь это лишь в его голове, лишь в его памяти, никому не нужный мусор, не представляющий ценности, и вес излишне худого тела, испуганно взвизгнувшего и вцепившегося в плечи, рассмеявшегося и и глядящего сияющими глазами — всё это ничего не стоит и ничего не значит.       Быть может, под ним лужа вовсе не дождя — его собственной крови.       Игорь обхватывает голову руками, съёживается и кричит, потому что это невыносимо, потому что это действительно невыносимо, и не знает, как жить, как существовать, как функционировать с этим — с реальностью, где Серёжа пытался убить его, и памятью, где Серёжа шептал, что любит, и обожал целоваться под дождём, как в первый раз и показывают в романтических фильмах.       Внутри тихо — лишь огромный труп лежит среди рёбер и колет рукояткой ножа.       Игорь открывает глаза и встаёт, разминая плечи, а Фёдор Иванович грустно вздыхает.       Идёт дождь.

you were my everything

and all that you did was make me fuckin' sad

cause I'd never treat you this shitty

you made me hate this city