Дым на двоих

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Промокшие насквозь ботинки, которые ещё в прошлом месяце начали напоминать о своём состоянии «помотало жизнью», когда начались дожди; неприятно хлюпали по мелким лужам, стараясь не вступать в особенно глубокие, – и без того протекали – из-за чего в них и носках образовалось то, что в простонародье называется болотом. Зонт остался дома, о чем сейчас, когда родная квартирка была уже далеко позади, за несколько километров, жалеть уже было поздно, всё равно столь нужная сейчас вещь не появится в руке по щелчку пальцев. Неприятно моросило. Не ливень, не грибной дождь, а самая обычная осенняя противная морось, которая может затянуться буквально на весь день, особенно в Питере, где подобные явления не редкость, а чудом считалось увидеть в ноябре солнце, особенно учитывая, что погода здесь портилась с поразительной скоростью. Волосы уже давно вымокли и совсем не желали греть шею, свитер с небольшим горлом отказывался сохранять тепло, но всё же лучше, чем было, когда Фёдор только-только вышел из квартиры, однако он не удивится, если уже завтра будет валяться с температурой под сорокет после такой занятной прогулочки в два часа ночи, когда уже ничего не остаётся, кроме как топать пешком через дворы, лужи, слякоть и дождь, оказавшись в лёгкой одежде без зонта, имея при себе только мобильник и ужасный иммунитет, который летом ещё держится, а осенью начинает резко умирать ещё с самого первого дождя, говоря Достоевскому: «Прости, но я вынужден уйти, пока, прощай, не знаю, увидимся ли ещё», ибо иной раз тот чувствовал себя настолько плохо и паршиво, будто готовился умирать, но писать завещание рука пока не поднималась, да и завещать по сути нечего толком.. Шаг ускоряется, стоит многоэтажке с несколькими огоньками в окнах на верхних этажах появится в поле зрения. Вот.. Совсем чуть-чуть осталось.. Калитка противно скрипит, петли не помешало бы смазать, но зато ставший уже родным подъезд с неработающим домофоном встречает Фёдора приятным теплом, так что тот поддаётся соблазну и прикладывает покрасневшие и замёрзшие руки к батарее, немного морщась от ощущения чего-то столь горячего, но такого нужного сейчас. Нет. Нужным сейчас был человек, чью квартиру видно уже отсюда. Достоевский отлипает от батареи и преодолевает пролёт необычно быстро для себя, постучав в дверь и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Да, он не предупредил, даже не написал, не позвонил, не договаривался заранее, так что скорее всего тот уже крепко спит, но.. Дверь открывается, и на пороге показывается сонный Гоголь в подаренном когда-то другом свитере и мешковатых штанах, которые сползали на бёдра, если не подвязывать. Юноша действительно выглядел так, будто только что проснулся: волосы всё ещё стояли дыбом от электризации об подушку, взгляд был сонный, немного расфокусированный, но стоило ему упасть на Фёдора, как он тут же приобретает тревожность и радость одновременно. –Боже мой, какие люди! А ну, давай заходи, сушить тебя будем. В два часа ночи, это надо же придумать! Я такого точно не ожидал, ты меня удивляешь! Пока Николай распинался о том, как сильно он соскучился по нему за несколько часов, что они не списывались, что ходить ночью в таком виде, ещё и в дождь, - просто ужасно и его дражайший друг теперь может заболеть, он также проводил его в комнату и стал искать чистые вещи, также дал Фёдору полотенце, дабы вытереться; Достоевский молча на всё кивал, иной раз мотая головой или что-то отвечая, он чувствовал всего лишь небольшой осадок от причины, по которой он пришёл сюда в столь поздний час, и даже так всё плохое настроение улетучилось, как по команде, с появлением Гоголя, что сам напоминал собой вечно мечущееся солнышко, что готово было идти за ним и в огонь, и в воду, и прогулять пары, чтобы принести тому поесть, а то «Дос-кун опять не поел утром, ему же нужно откуда-то брать силы! А вдруг в школу прилетит метеорит, и нужно будет бежать, а он не сможет???», и даже принять его как гостя ночью несмотря на сонливость и собственные планы досмотреть интересный сон, в котором какие-то корейцы плыли на Титанике и врезались в огромный пончик.. Словом, рядом с ним Фёдор правда чувствовал себя хорошо, даже понял, насколько умотался, всё же шёл сюда из-за безвыходности и под действием адреналина, а теперь совершенно не мог стоять на ногах, потому опустился на чужую кровать, с благодарностью принимая свитер потеплее и чужую помощь в надевании, когда любимые нежные руки вытирали полотенцем промокшие волосы, так что даже с ними стало невероятно тепло. –.. Хоть бы зонт взял, ты посмотри, как промок, у меня есть, конечно, таблетки для тебя, но- –Коль. Дай закурить. Гоголь поперхнулся собственными словами, не понимая, к чему это, да и почему тот уверен, что у него есть сигареты, он же сказал, что бросил.. –У тебя есть. На тумбочке в коридоре видел. Николай мысленно дал себе затрещину за такую оплошность, но, кажется, его друг не собирался испепелять его взглядом, так что пока ему вряд ли влетит. Ну, хотелось бы верить. –Чего это ты вдруг? Не курил же никогда. –С тебя пример беру. Фёдор немного улыбнулся, провожая недоумевающего Гоголя взглядом, и потеплее закутался в свитер, утыкаясь носом в высокий воротник, от которого приятно пахло лавандой. Значит, благовония, подаренные пару месяцев назад, ему понравились.. Мило.. Вернувшийся уже не столь сонный блондин кивнул в сторону балкона, вытаскивая из пачки две сигареты и по пути забирая с полки на шкафу зажигалку, и зашёл первый, открывая окно, но не полностью, лишь так, чтобы можно было проветрить, пока Достоевский оказался рядом, не забыв закрыть дверь, и принял протянутую ему сигарету, наблюдая, как его товарищ пытается воскресить зажигалку и поджечь зажатую губами сигару, а когда это получается, то делает небольшую затяжку и приближается к Фёдору, зажигая кончик от своей. –Только не слишком сильно вдыхай, а то зависимым станешь точно. –Как ты? Достоевский хихикает с Коли, что аж закашлялся от такого заявления, мысленно возмущаясь с чужой наглости, и делает совсем небольшой вдох, чувствуя, как едкий дым наполняет его лёгкие, разносит, казалось, по всем клеточкам его тела и дарит.. Почти совсем ничего. Лишь лёгкое расслабление как бонус. По сравнению с тем, что он ощутил, когда Гоголь стал заботиться о нём, сушить, опекать, что-то болтать без умолку, это ничто. Даже меньше, чем ничто. –Я ничего не чувствую. –Ну и нечего тог- Эй! Николая слабо ударяют по руке, стоит ему предпринять попытку забрать такой вредный для здоровья табак, и недовольно фыркает, однако больше не тянется к сигарете. –Ты сам говорил, что бросил. –Они не мои, ко мне Марк заходил после истории и оставил. Гоголь звучит убедительно, смотрит в глаза и делает открытую позу, однако по собеседнику видно: не верит. Ничуть и ни капли. –Ладно, ладно, да, я соврал.. Я держался неделю, но, увы и ах, это выше моих сил. Достоевский хмыкает, однако более ничего не говорит, лишь делает ещё одну затяжку и посильнее натягивает манжету на кисть, полностью пряча в рукаве свободную руку, а то холодно.. Николай на это тоже молчит, придвигаясь немного ближе, и через пару минут вдыхает последний раз, туша сигарету в пепельнице и одновременно приблизившись к лицу Фёдора, целуя и разделяя дым на двоих. Тот не давится, даже поддаётся больше вперёд, обнимая оного одной рукой, но всё также держа между пальцев сигару, которая неприятно обжигала, но на это стало всё равно, стоило Гоголю выхватить её и затушить, сплетаясь своими пальцами с чужими. Темноволосый не знает, что сказать, когда поцелуй обрывается, они так даже ни разу не целовались, отчего на губах остался терпкий привкус табака с призрачным ощущением родных губ на своих. И кажется, Гоголь ел что-то сладкое до этого.. –Расскажешь, что случилось? Фёдор кивает и позволяет увести себя обратно в тёплую комнату. Он обязательно всё расскажет. И про кричащих родителей. И про ссору с сестрой. И про то, как в него почти прилетела кружка. Всё-всё. У них вся ночь впереди.