И вашим и нашим

***

      Смятая простыня лежит где-то в ногах, а Костя пытается вспомнить, как здесь оказался. Ничего, впрочем, удивительного. Тяжёлое задание и незаполненный рапорт — отрубиться бы ещё на лет сто. Увы, без Грома народ сам себя истребит, было уже, проходили - в отпуск никак нельзя. С трудом доходит мысль об Игорьке — от нее легче отмахнуться, потому что Игорьку уже семнадцать и он ушел "на ночёвку" к подружке. Косте, наверное, за сына радоваться надо, хотя разницы особой нет - порадуется часом позже, когда похмелье от мерзкой рутины отойдет на второй план. Или ещё немного позже — в конце-концов, сообразить свое местонахождение было бы как-то приятнее, что ли. На квартиру Прокопенко захламленная комнатка походит мало, остаться у любовницы он не мог — какая тебе любовница, Костя, в твои тридцать пять с лишним. Или сорок. После двадцати восьми считать перестал.       В носу закололо от пыли, и подключить сомнительные навыки дедукции Костя не успел. В узковатый проём двери шагнул полуголый Юра. Полуголый, блять. Костя уронил голову на подушки и провел ладонью по лицу, выдыхая едва ли с облегчением. К мужеложцам он себя не причислял — и Юру тоже —, а оно вот как случается. Нет, разумеется, они могли с легкостью заняться тут любыми другими вещами, чем обычно занимаются взрослые мужики порядком заебаные после работы. Дело в том, что до Кости медленно доходила суть вчерашнего вечера, а своим мозгам он предпочитал верить. Ну, как предпочитал - скорее, был вынужден. Кому, если не им? Поднялся, неловко покачнувшись, уставился в прицел на Смирнова. В общем то, его никто не принуждал. Не было и намёка — все шутки и нелепые недопонимания.       От юриной хватки оставались синяки, под шершавыми узловатыми пальцами кожа уже наливалась кровью. Юра не из агрессивных, не стал бы бить первым, он только поглядывал сначала с гнусной ухмылкой исподлобья. Это потом, после пары ударов в нос раззадорился, это потом - вжал щекой в стол, больно проезжаясь локтем по хребту, потом - зарылся пятерней в волосы. Демонстрация силы никогда не была для Кости привилегией. Костя стрелял после должной провокации, и убить по праву не мог, понимал же. Просто - это Юра, и он, бывало, доводил. Ненароком, пустым словцом или дурными принципами. И бесился Костя не до зубного скрежета. Вчера звёзды может не так встали, день не тот был вчера. Поэтому Костя и сорвался, нарычал и пытался — пытался? — прижать.       И прижали его. И выебали. Не на столе, правда. И юрины жёсткие пальцы вдруг действовали осторожно-бережно. И юрин голос с противного, лающего, спустился до хриплого, неправильно смешливо ласкового: "Потерпи, брат, потерпи". За брата ему в морду дать все ещё хотелось, но не так сильно. Особенно - когда толкнулся, особенно - когда смотрел на Костю в полу-тьме блестящими глазами. И гладил — лучше чем любая когда-либо встреченная Костей женщина гладил. Костя не пытался сравнивать, лишь на секунду задумался, сорвавшись на стон, ему не принадлежащий, на седьмом толчке. Хватался за спину до царапин от коротких кривоватых ногтей, выдыхал длинно и натужно. Тщедушная попытка исправить то, что исправить нельзя было.       – Ты... Это, - Юра почесал кончик носа и забегал глазами по комнате. - Кофе бушь? - Нашел, когда спросить.       – Да какой там... Мне домой надо, к Игорю. Вернулся, поди ищет. - Костя по-утру остроумием не отличался, и голос звучал ужасно - сорванным.       – В таком виде? - Снова ухмылка, снова поганая, но бить Юру больше не хочется — не сейчас. Юра смотрит на него как на умалишённого, и Костя думает - поделом. - Вымойся, папаша, а потом мы поговорим. Твой Игорь на гульках: Игорь пацан нормальный, его до вечера можно не ждать.       – ... Наш.       – ... Игорь, что-ле?       – Ага.       – Ну ты выдумал, брат. - Ушел ставить чайник. Костя был не против. И помыться, и кофе.