Сен-Пьер-де-Мини

— Доброго дня вам, джентльмены, — Пьер через подлокотник дивана наблюдает, как маршал Тэлбот раскланивается с королевскими особами, а собаки скромно сидят по обе стороны двери, только хвосты стучат по полу. Почётный караул, право слово. Королевские особы, на сей раз предупредившие о своём прибытии, приходят в восторг. Неужели, спрашивает себя Кошон, я тоже был таким? И тут же отвечает: нет, конечно, тем, кто не родился дофином, приходится прикладывать куда больше усилий для достижения целей, а честолюбия тебе всегда было не занимать, это сейчас крышу снесло от любви. А двадцать лет назад ты проводил выходные за учёбой.        — Когда меня только возвели в сан епископа — в очень раннем возрасте, прошу заметить! — де Ре сказал Карлу, что мой жезл — волшебный, и я превращу его в лягушку, если он будет плохо себя вести, — делится Кошон, когда почётный караул препровождает Величество с Высочеством в сад, а Тэлбот возвращается на диван. — Карл начинал рыдать при моём появлении несколько недель подряд, и никто не знал, в чём дело. Уверен, Жиль просто завидовал, что у меня есть жезл. — И что ты сделал, когда узнал? — ухмыляется Джон, предчувствуя развязку. — Сказал, что это магистр де Ре — ужасный колдун, и брать какао из его рук — ни-ни? — Нет, — строго возражает Пьер. Хотя идея хороша, mon cher. — Я, в отличие от некоторых, не использую детские страхи для мелочного удовлетворения. Я объяснил Карлу, что я — епископ и не могу быть колдуном, так как принадлежу к Римской католической церкви. Карлу понравилось слово «епископ» и он спросил, как называть остальных придворных. — Пьер выжидает паузу и скромно произносит: — Я сказал ему, что де Ре — буффон. Карл повторил это на следующем же приёме. Ты бы видел лицо Жиля. Джон Тэлбот хохочет в голос, очевидно, вообразив перекошенного де Ре во всех красках. В сторону сада он, впрочем, поглядывает с некоторым сочувствием. — Чем больше слушаю, тем больше понимаю, откуда Его Величество такой взялся, — делится он. Пьер разводит руками: — Ни один из нас, знаешь ли, не планировал заводить ребёнка. Мы и сами-то были… — ну, может, уже и не дети, но, к примеру, концентрации внимания перепало одному только Кошону — зато за всех скопом. Епископ, рыцарь, чародей и их король. И их король… Который, к слову, прямо сейчас пытается научить Мэри кружиться на задних лапах. На бал он её, что ли, собрался вести? Может, оценивает перспективы Кошон, и собрался. Мэри покорно поднимается на две лапы, вызывая искренний восторг Величества, облизывает расцелованный нос и косится в сторону дома: эй, хозяева, ничего не хотите предпринять? Увы, мысленно извиняется перед ней Кошон, но тогда он заставит танцевать и нас.

***

«Я так и знал, — думает Пьер, — что он заставит танцевать и нас». Его Величество желает продемонстрировать впечатляющие успехи леди Мэри и, казалось бы, скажите на милость, при чём тут они? — но первый бал есть первый бал. Принц Генрих, оставленный без партнёра, скромно стоит в сторонке, Мэри, в ужасном смущении от своего положения, неустойчиво шагает, согнув передние лапы у груди, рядом с Карлом. Картина, в целом, фантасмагорическая. Ладно, думает Пьер, покачаться посреди комнаты в обнимку и под музыку — не так уж страшно. — Я неплохо танцую танго, — говорит Тэлбот. Ни дня без маленького предательства. То, что он-то танго танцевать не умеет, Джона не останавливает даже на секунду. И, подумать только, принц Генрих тут же находит в телефоне подходящую музыку и включает. Мэри и Пьер обмениваются взглядами, исполненными страдания. …но в этом что-то есть: позволить Джону вести — в очередной раз, но впервые — в танце, переплести пальцы свободных рук, послушно поддаться его движениям. Когда Тэлбот роняет его назад, придерживая за талию, и смотрит сверху жадно, внимательно и влюблённо, у Пьера внутри всё переворачивается. У него почти подгибаются ноги — и ничуть не помогает то, как Тэлбот приподнимает его, прежде чем поставить. Развалившегося прямо у них под ногами Томми — славно быть собакой, где устал, там упал, — он замечает мимоходом. — Ну как? — спрашивает Джон, когда музыка заканчивается. Высочество восторженно аплодирует, Величество раскланивается, Мэри сбегает на кухню и запивает горе, громко хлюпая водой из миски. Пьер пытается ответить, но так и не находится — все слова начисто вымыло у него из головы, он только чувствует, как пылает лицо. — Кажется, понравилось, — мурлычет Тэлбот, абсолютно довольный собой. — Ты не говорил, что умеешь танцевать, — всё-таки говорит Кошон уже позже, когда дети сбегают в сад, а его мозг снова начинает производить что-то помимо белого шума. — Повода не было, — пожимает плечами Джон. — На балах мы с тобой ещё не бывали. Сколько у тебя ещё талантов, о которых я не знаю, думает Пьер. Джон поднимается с дивана и кланяется, предлагая ему руку. Но, стоит взяться за его ладонь, тут же притягивает вплотную к себе. Со второго раза Кошон, конечно, даже близко не запоминает последовательность движений и кажется себе страшно неуклюжим, но уже хотя бы не так сильно боится отдавить Джону ноги. Он думает, что будет готов к волне жара, наполняющего его тело, но к этому, видимо, готовым быть нельзя. Тэлбот роняет его себе на руки и долго, со вкусом, целует.

***

Выпить они в следующий раз идут вдвоём — не в паб, а так, в бар неподалёку от дома, обещающий интересные настойки. Это, увы, совсем не встреча с компанией Джона, но Пьер требует компенсации урона, нанесённого его психике. Без неуместных шуток Томаса, конечно, не то, но всё равно хорошо — просто тихий вечер на двоих. Смеха ради они повторяют тосты, те самые тосты, с которых всё по-настоящему началось в Компьени. Когда Джон заказывает ментоловую настойку, Пьер говорит: — Если ты это выпьешь, я с тобой целоваться не буду, — шутит, конечно, но любви Тэлбота к ментолу, такому, чтобы аж губы немели, ему не понять. Пьёт он довольно сдержанно: спасибо, хватит и того, что в присутствии Джона он, видно, в принципе теряет способность ясно мыслить. Ему, по-честному, всегда было сложновато понять, как от опьянения можно получить удовольствие. Уплывающий разум силится удержать контроль и над собой, и над телом, а от этого усталостью накрывает быстрее обычного — тоже мне, большая радость. Ты просто не умеешь расслабляться, говорил де Ре. Не умею, соглашался Кошон, потому что, стоит мне расслабиться, весь французский двор покатится прямиком к чертям, и я сейчас в абсолютно буквальном смысле. Даже сейчас, вдали от французского двора, загнанного в угол — и только поэтому никуда не укатившегося, — паранойя не даёт ему покоя. Но зато она неожиданно утихает если не отпустить контроль, но передать другому. Отдаться на волю Джона, позволить ему направлять. Пьер не готов озвучить — даже мысленно, даже себе, — до какой степени ему это нравится. После бара они идут гулять по ночному, туманному Лондону, и Пьер обнимает Джона за локоть, как будто бы для того, чтобы тот никуда не полез. Но он, конечно, всё равно лезет. Кто бы был в силах остановить английского маршала, верно? «Господи, если Ты только ещё слышишь меня, — очень сосредоточенно думает Пьер Кошон, глядя, как маршал Тэлбот карабкается на чужую стену, чтобы сорвать лист растущего за ней плюща и прицепить себе на берет, — пожалуйста, прости меня, но Ты видишь этого человека. Ты знаешь, до встречи с ним я не думал, что можно так кого-то любить. Я, может быть, обманывался, полагая, что знаю, что такое любовь. Но мне кажется, Господи, я знаю это теперь». Потому что если этому невозможному человеку вздумается покурить на верхушке часовой башни Вестминстерского дворца — я, видно, буду стоять и подавать ему сигареты, ибо что ещё мне остаётся. Джон и правда закуривает, всё ещё сидя наверху. Пьер вздыхает и оглядывается по сторонам: коллекция штрафов — это, конечно, чудесно, но хотелось бы не прямо сейчас. Когда Джон, едва докурив, спрыгивает на землю, Кошон даже предположить боится, были ли услышаны его мольбы или у Тэлбота появилась новая идея. Правильно делает, что боится. Джон затаскивает его целоваться в первую же подворотню и прижимает спиной к стене. Усики плюща, оборванные заодно с листом, щекочут шею. Пьер обнимает его и аккуратно поглаживает затылок. Горячее дыхание Джона едва ли отдаёт ментолом. Нет, Пьер Кошон, двадцать лет назад ты точно не был легкомысленным мальчишкой, но вот теперь… — Проклятье, — бормочет Тэлбот минут пятнадцать спустя. Единственное, на что хватает разомлевшего, зацелованного Пьера, это издать крайне неясный вопросительный звук. — Кажется, я потянул спину, — отзывается Джон, осторожно выпрямляясь и поводя плечами. И кто бы что говорил про «сложное лицо».       Пьер утыкается носом ему в шею и абсолютно недостойно смеётся.