Пепельница

      Все дороги ведут в Петербург. Раньше с этим легко можно было согласиться, даже в том самом ключе избитых шуток про Питер. После ссоры, с этим утверждением хотелось спорить — вот только не получалось. Окружение, собственные случайные мысли, воспоминания, ебанный интернет и фан-база — все мысленно тащило в этот город против собственной воли. И только сейчас эта фраза перестала быть полностью истинной. Да, все дороги ведут в Петербург, но если быть точным — во вполне конкретный район, улицу, дом, парадную, этаж, и, наконец, квартиру. Ту самую квартиру, где друзья-враги-снова-друзья разделяли эту летнюю ночь.       Вечер незаметно пролетел за безостановочными разговорами, шутками, обсуждениями и выпивкой. Они словно пытались уместить эти упущенные годы в несколько часов; вспомнить, проговорить и поделиться всем, что они чувствовали, видели и переживали за это время. Конечно, тогда они не абстрагировались друг от друга полностью — ни один не признается, что проверял страницы и каналы, чтобы узнать, как у другого идут дела. Не признаются, но это признание и не нужно — сейчас они оба все понимают.       Как и во время ссоры, у них отлично получается умалчивать — но теперь они прятались не от аудитории, а друг от друга. Не дать понять, сколько часов посвятил просмотрам стримов, вместо сна. Не выдать, что выискивал знакомый ник в стене комментариев. Не спалиться, что все это время сидел с фейка. Не рассказать, что давно заметил схожесть манеры речи одного из донатеров и старого друга.       И вроде это все — тайна для каждого, но создается ощущение, что нихера. Даже если ошибаются, надумали себе воздушных замков — пусть так. Каждый из них мог бы думать, что только он ждал этого дня. Боялся написать, поговорить, попросить прощения. Боялся быть отвергнутым снова. Разойтись на почве конфликта, не быть достойным принятия и прощения, и, как последнему придурку, надеяться на хеппи энд. Но то ли такие мысли не лезли в хмельные головы, то ли все было проще и куда сложнее — они понимали друг друга.       Сигаретный дым устремляется в ночное питерское небо, растворяясь в воздухе. Руслан неторопливо стряхивает пепел в неаккуратно разрезанную ножом банку пива — импровизированная пепельница. Руслан не курит, и в этой квартире не курят, а потому нормальной и быть не могло. Но сейчас он впервые за многие годы почувствовал желание выкурить сигарету-другую. Все эти разговоры возвращали все дальше и дальше в прошлое. Мысль о том, что он откатился до своих семнадцати лет была забавной ровно настолько, чтобы кольнуть разум, но не вызвать даже смешка.       Несмотря на кажущуюся атмосферу спокойствия и починки сломанной дружбы, его тянуло именно на такое курево. Хватит убегать. Хочется никотина — вот он, без ягодного привкуса и легкости пара, оседает горечью в легких и пробирает всего. Вот он — такой домашний, совсем изменившийся и повзрослевший, но такой родной, оседает горечью в легких и пробирает всего. Сидит за кухонным столом, оперевши голову о руку. Руслан курит в открытое окно, так что не видит, куда направлен его взгляд. Хочется верить, что на него. Не хочется думать, почему он в это верит.       Бычок неопознанной сигареты — кто-то из гостей когда-то где-то оставил — ложится на дно самодельной пепельницы. Все еще не хочется отводить взгляд от ночного неба. Такой огромной пустоты, полной звезд. На переферии мелькает рыжий росчерк. Даня подошел и встал сбоку, также глядя в окно. Его растрепанные рыжие волосы то и дело попадают в поле зрения, когда легкий ветер колышит их. Оба смотрят в одинаковое ничего, лишь бы друг на друга сейчас не смотреть. Именно сейчас, почему-то, это неимоверно тяжело. Ночь делает страшное с человеком. Такое, о чем стыдно вспоминать и на утро, и в разговоре со знакомым, и перед сном спустя многие годы. И оба молчат. Каждый положил на музыку столько своих мыслей и переживаний, столько ушло в стол, а в случае Дани — не дошло до релиза. И сейчас оба резко разучились говорить.       Руслан отрывает взгляд от неба, когда почти физически ощущает взгляд, прожигающий его висок по траектории пули. Страшно отворачиваться от неба, страшно встретить лишь такой же, только рыжий, висок. Но он видит не его. И не видит Даню. Не видит Кашина. Не видит ДК. Не видит Лил зе нила. Он видит все : 29 лет жизни, смерть отца, первый поцелуй, первое видео на ютуб, майнкрафт реп, Москву, Санкт-Петербург, Ачинск, и много чего еще, но главное — он видит смысл. Смысл в голубых глазах напротив. А Даня видит в двух маленьких черных дырах напротив абсолютное ничего. Всепоглощающую пустоту, бесконечность, спокойствие, тишину, умиротворение и свободу. Собственное всё в этой темноте. Такое обволакивающее и манящее.       Такое же, как внезапное понимание, что оба уже не повернуты к окну. Упираются один правой, а другой — левой рукой в подоконник. Их колени касаются друг друга. Они дышат одним воздухом. Они дышат друг другом. Дышат чуть судорожно, когда татуированные пальцы мелькают среди рыжих локонов так осторожно, спрашивая разрешения. Проверяя напряжение — безопасно, или от единого контакта тут же убьет током. И, в знак разрешения, он льнет к руке. Совсем едва, даже увидеть движение трудно, но они оба сейчас ощущают все стократ сильнее.       Медленно убирает прядь за ухо, а ладонь застывает в таком положении. Страшно. Пугает все. Даня, его реакция, действия Руслана, обстановка. Сейчас вывернется из рук. Или рассмеется. Или у Руслана начнется тик. Или все сразу, и он уйдет. Уйдет. Теперь уже навсегда уйдет. В неизвестном направлении. Оборвет все пути, сожжет мосты. Отпишется в саунд клауде. Не позволит вернуться.       Замеревший от страха мир резко начинает движение, когда на бритый затылок с легким давлением ложатся две ладони. В голову бьет осознание катастрофически малого расстояния между их лицами. Страх пробирает с новой силой, бьет по кнопкам «бей» и «беги» одновременно, кричит и лезет на стены черепной коробки. Хочется заорать, сломать что-то, ударить его, вмазать себе, выкурить пачку сиг и залить алкоголем.       Но, вместо этого, он кладет вторую свою руку с подоконника, на плечо, в последний момент выхватывая инициативу, впечатывается губами в губы напротив. Кусает нижнюю, поддается и дает укусить себя, в ответ лишь сжимая огненные локоны между пальцев. Отдается, берет и растворяется. Они пожалеют. Завтра, или уже через пару минут — да гори оно синим пламенем. Сейчас они отыгрываются друг на друге. Каждый резковатый удар зубов о зубы, вторжение языком в чужой рот, укус равносильны «люблю», «ненавижу», «прости». Это разъяснение на животном уровне, без слов — сделаю больно, потому что ты делал мне больно; подарю нежность, потому что люблю; залижу укус, потому что чувствую вину за всю доставленную боль. Потому что люблю. Ненавижу, что люблю.       Проходит что-то среднее между секундой и веком, прежде чем они отстраняются друг от друга. Снова отстраняются. Они подошли слишком близко к черте, за которую никогда бы не переступили. Не сейчас. И они снова понимают друг друга. На месте всего и ничего осталось только сожаление и страх в глазах напротив. Хочется сбежать. Снова забыть о существовании друг друга. Все это лишнее. Они лишние.       — Я словно пепельнице отлизал, — хриплый, подсевший, совсем тихий голос. Натянутая улыбка. Они понимают. Понимают, что никогда больше не окажутся так близко, как полминуты назад. Пути назад нет, но есть долгий и тернистый путь вперед. Который они пройдут бок о бок.