Тоска

Соленый бриз забивал собою рецепторы и заставлял выплевывать кристаллы соли, что успели образовываться во рту. Подумать страшно насколько соленая вода в этих краях — не видно всплесков воды на горизонте, а вблизи не различаются желейные комочки медуз, они попросту растворяются здесь. На дне блестит лишь мутный ил и гладкая, переливчатая галька. От неё отражается солнце и слепит глаза проходящих мимо океана верблюдов и их погонщиков. Но внезапно наперекор здравому смыслу и всем писаным истинам из пенящихся глубин медленной поступью выходила фигура. Человек, что выходил из-под толщи шёл вперед на берег, опустив при этом голову. Она, голова, качалась в такт волнам и плывущим по небу облакам. Руки у человека были заложены за спиной, а взгляд — как позже выяснится — был закрыт мембраной как у водоплавающих птиц, что защищал склеру от острых капель. Капюшон на голове скрывал белые как снег, блестящие как чешуя у рыб, переливающиеся волосы. Они сильно оттеняли окружающую кожу, что к слову тоже была довольно бледной, немного посиневшей как у утопленника. А когда сущность подняла макушку стало видно выдвинутую челюсть — пасть как у варана, но лоб несколько выше. Глаза же, когда мутная мембрана их открыла, оказались бездонными и выделялись темными точками на общем фоне светлого силуэта. Поборник Моря. Один из фамильяров забытой богини Пумар. Она давно сгинула, как и ее водные нимфы, а те что остались давно рассеялись в забвении и в скорби морской пеной. Одна лишь Эден, так то бесполое существо, но выбравшая себе вполне обычное, когда-то, женское имя, осталась на земле. Она слоняется по глубокому дну, в поисках затонувших лодок. Когда-то давно, она была призвана спасать тех, кого злые волны в порыве шторма выбросили на берег. Она приходила к ним и выводила из беспамятства, а после провожала через высокие скалы к ближайшим поселениям. За что ее благодарили, а один из кораблекрушенцев воздвигнул статую на холме. В благодарность за спасение. Пусть уже прошли столетия и статуя давно раскололась, оставив от себя лишь ступни и постамент. Она возвращается туда. Каждый день и присаживаясь на холодный древний камень свесив ноги на обрыве вспоминает. Каждый раз проводит когтем по основанию и оставляет глубокий след на постаменте. Их уже бесчисленное множество — пересчитать невозможно. Как минимум потому что они — следы — сливаются с естественными трещинами и сколами. В эти моменты Эден чувствует себя собою, а не безрассудным зверем, что отрастив плавники на спине торпедой плавает по океану и переворачивает в слепой тоскливой боли лодки. Которые после находит безжизненным хламом на дне. Хочется вернутся назад, когда Морская Пена ещё была жива. А не забыта всеми как сейчас. — Эден, — её зовёт Пумар. Мимик сразу оборачивается и отвлекается от человека, что бессознательно лежит и не двигается, даже несмотря на то, что она вливает в его тело через устья чакры свою живительную энергию. — Оставь его, — она подходит очень близко и кладёт свою ладонь на сребристую голову. — он мертв. — Эден всегда трудно принять, когда спасенный ею человек оказывается обречён. Она до последнего пытается оживить мертвую плоть, пока тело не разрывается на части, как выброшенный на берег кит, под напором чистой без примесей энергии. Мимик решает послушно отнять свою руку от влажного трупа, как тут же разбухшее тело слегка уменьшилось в объёме — был близок момент, когда энергия порвет тело бедолаги. — Вставай, — богиня протягивает изящную руку в сторону фамильяра, предлагая милость подняться. Она тут же цепляется за божественную пятерню, что на ощупь немного шершавая от соли. — Я поплыву на север. — предупреждает поборник. — Не стоит. — ее остановили, сжав ладонь сильнее. — Иди на континент. Шторма успокоились. — до этого моря бушевали. Итогом ярости которых стала затонувшая лодка. Неспасенный рыбак. — Мне нечего делать на суше. — зачем то спорит с божеством вассал. Но это правда. По воле своей, она выберет дом родной — колыбель толщи воды, а не сухую, пыльно-желтую землю. Именно такие равнины окружают ближайшие десять милей. А джунглевые леса, что ей повидать удалось столетие назад, находятся ещё дальше за Ингвардом. — На дне ты всю жизнь не проведешь, — отвечает богиня. — даже если суша пустыня. Рано или поздно пески зацветут, а этот глубокий берег окажется лужой. — как показало время, она была права. Но это случилось после кончины владычицы. Когда ее тело растворялось под градом мечей и возгласов с небес. Медное море оправдало свое название теперь и цветом — оно окрасилось в бурый. На многие десятилетия, а не сезонно на пару недель как было раньше. Теперь когда водоросли цветут, а сильный едкий запах догоняет следом, Эден уходит на континент. Как и завещала ее богиня очень давно. И пески за рядами острых зубов скал окрасились в изумрудный, и цветы на них расцвели кораллами. А море в эти моменты кажется вязким и липким, словно не вода вовсе, а густеющая грязь. Она очнулась вскоре. Когда резким порывом ветер поднял в воздух косу, а лента алая с неё успела улететь и запутаться в ветках кустарника. Листья его шелестели в такт блеску на шёлке ленты, и она пламенно вторила его движениям. Мимик глубоко вздыхает, да так что жабры на шее — затягивающиеся ребристые ошметки — дернулись в судороге. Слегка дискомфортно дышать носом. Всегда. Со временем пришлось адаптироватся, но стоило войти в свою стезю даже после долгих лет, нос стал рудиментом. На что ориентировалась богиня, когда создавала ее такой? Неземную внешность на суше, среди обычных смертных приходилось скрывать. Под миловидной личиной девушки, иногда юноши. Она определённо не жаждила внимания, но волосы — та аксиома, неизменная, что остается с ней в любом обличии. Они притягивают взгляды, отражают в волосках молнии и ажиотаж. Та роскошь, что у людей не встретится никогда. Даже у глубоких стариков с самой лучшей родословной не может быть почти светящихся волос. Их белизна ослепляет, особенно в той убогости и бедности, что приходилось жить когда-то. И приходится по сей день. На этот раз в одиночестве, а не среди разбойников или крестьян. Смотря не на яркие звезды на черном, бесконечном небе, а на косяки блестящих креветок; в окружении не душистого зверобоя, а устриц и моллюсков. Она распрямляет застывшие ноги и перебирая ими подходит к терну и аккуратно распутывает ленту, что успела связаться в сотню морских узлов. Эден завязывает ее уже вокруг запястья, оставляя высушенные волосы вот так просто развеваться по ветру. Мимик тускло смотрит на горизонт, где виднеются высокие башни города. Путь ее лежит через поля и золотые врата. Там, где поселились воины Заката и старательно ищут кого-то. Она догадывается, что цель их — собственная персона. Все они одинаковые и приходят либо за скверной, либо со скверной, но другой. Это та справедливость, что продвигает слуга Царя Недр. Он тоже умер. Умер отчаянным диктатором и развеялся песком на своей родине. Получил упокой, но своим слугам не пожелал того же, из-за чего они страдали и посходили с ума. Друг друга перебили и остался самый живучий. И самый предприимчивый. Поистине достоин называться Белым светом, но это тьма. На самом деле Высший уже на земле и бродит где-то среди людей. Или среди лесов; быть может крепко дремлет на дне каньона и ждёт часа, чтобы предстать всему миру. Пусть и в грязных одежках, или вовсе нагим. Быть может даже калекой... И в сердце кровь густая воспылала от вести этой, от чего он с большим трепетом истребляет тех, кто застал своих владык. И в поисках того Безымянного Белого Света распростер свои руки по миру.