Близняшки

do you call yourself a

fucking hurricane like me?

halsey — gasoline

      Боков плохо сходится с людьми.       Сходится — это вообще слово громкое и к нему не подходящее.       Женя Боков скорее ураганом врывается в чужую жизнь: лается, брызжет слюной и желчью, как цепной пёс. Пускает чужой ход событий под неумолимые жернова своей упёртости, в крупу перемалывает привычные устои, ломает и перестраивает их под себя. А потом бесследно исчезает, как вампир при первых лучах солнца.       Плавали, знаем.       В Северной столице живётся и работается Бокову, мягко говоря, хреново— поэтому на всём вышеперечисленном яркость с контрастностью выкручены у него до максимума. Петербургские коллеги Бокова сторонятся (если не сказать побаиваются), хотя юридически и фактически он тут на птичьих правах, чисто залётный, как студентик на производственной практике.       Никто добровольно работать с Боковым не желает. А ему и не надо. Осталось-то две недели отмотать. Две предыдущие же как-то пережил.       Как-то — очень подходящее слово.       По сути, Боков сам виноват, что в детстве загорелся мечтой стать следователем. Если б не романтически оправданное желание служить и защищать, то, глядишь, и не пришлось бы этой осенью ехать в дождливый Петербург, зазря мочить ноги и тратить нервы.       А может, просто не стоило вставать поперёк горла одному вкрай охуевшему ростовскому полковнику. Может, стоило быть сговорчивее, послушнее, гибче. Может, стоило поменьше выёбываться и вовремя закрывать рот.       А может, пошёл господин полковник со всеми своими законными полномочиями к ёбаной матери?

***

      От культурной столицы ничего хорошего Боков не ждал. В ответ злопамятный город и не дал ему ничего хорошего — кроме, разве что, уютного номера в гостинице неподалёку от Управления. На том спасибо.       Монументальные здания старого Петербурга, парадные в лепнине и дворы-колодцы, по которым шароёбился Раскольников, Бокова не впечатляли уже тогда, когда маман таскала его подростком на набережную Невы и одноимённый проспект. Погуляем, Женечка, говорила она, на катере прокатимся, вон, смари, там, на реке, дворец Юсуповых стоит.       Знает он теперь, кого из себя представлял этот князь Юсупов. Таких в Ростове даже ногами не западло было пиздить.       Ну, домá и домá, улицы и улицы, памятники и памятники — у них в Ростове таких же пруд пруди и жопой жуй. Но мама Петербург горячо, чуть ли не до фанатизма, любила, и Жене пришлось побывать там ещё раз пять. Возможно, больше.       Помнит, как боялся, что шибко впечатлённая матушка вдруг примет окончательное решение перебраться из солнечного Ростова в эту заплесневелую колыбель русской интеллигенции. Горестно представлял, как в день приезда повесится на ближайшем фонарном столбе — который наверняка ещё Пушкина застал.       Но архитектура, ёбнуто-переменчивая погода и мерзко-континентальный климат — это одно. Кое-как со временем свыкнуться можно.        Дело всё в людях.       Бокову ихние нравы не по душе. Слишком раскованные, с припиздью и западным душком повсеместного равноправия — как будто никто не по курсам, что в итоге случилось с рыпнувшимися было декабристами.       И ведь это цвело и пахло, когда Боков ещё отзывался на Женьку и стремался курить взатяг. Теперь (особенно после легализации таких-то браков) тут ваще все с ума посходили. Хоть голым на улицу выходи — за самовыражение молодого художника примут. Или перфоманс поэтический какой-нибудь. Тьфу, блять.       Да, главная проблема — в людях.       Конкретно сейчас, например, — в Пете Хазине, не в меру пиздливом капитане санкт-петербургской полиции.       В Пете Хазине — смазливом, дохуя самоуверенном и, если честно, напоминающем Бокову самого себя в молодости. (Исключительно по части пасти нараспашку, а не того, шо вы там, может, себе напридумывали…)       Бокова доводит не перманентный дождь, не бессмысленная командировка у чёрта на рогах и даже не толерантные поветрия общества, в котором он случайно оказался. Бокова конкретно и очень целенаправленно доводит Петя Хазин.       Хазин, который со дня на день на лыжи встанет и всем подряд об этом рассказывает, почему-то считая своё продвижение по карьерной лестнице интересной темой для пустого пиздежа.       Хазин, который взял моду садиться на край выделенного Бокову стола — совсем по-пидорски, на полбулки. Хазин, который нормально так отхватил от него в первый же день службы на новом месте. Хазин, который пристал к нему как банный лист к заднице.       Проблемы с ним закономерно повлекли за собой некоторые проблемы с Громом. Что за капитанской спиной постоянно маячит двухметровая хмурая тень в кепке, Боков уже экспериментальным путём выяснил. Да и тут, собственно, заслуженным следаком быть не надо, чтобы понять: эти двое идут в паре.       Шлёпанцы, блять. Только один на детскую ногу, а другой — размера сорок шестого. Зато оба, сука, голубые.       Именно это бесит Бокова больше всего остального вместе взятого. Надо ж настолько охуеть, чтобы в приличном месте перед приличными людьми даже не пытаться этого скрыть! Этого… непотребства. Этой пошлятины. Этого пидорства.       Всякий раз мысленно возвращаясь к острому вопросу о бардаке в Управлении, Боков едва может успокоиться. Игорь Гром. Герой, блядь, ленинградской молодёжи. Надежда целого поколения. Почти что идол. Идеал мужественности. Легенда.       Майор Гром, который ебёт капитана Хазина в жопу.       В том, кто кому и куда засаживает, Боков в своё время размышляет непривычно и неприлично долго. Так же долго (и очень злобно) плюётся, окончательно доводит себя до ручки, в итоге пулей вылетает из участка, надеясь, что навязчивые мысли последуют примеру.       Они не следуют.       Зато Боков приходит-таки к весьма определённому выводу, кто, кому и куда.       Напиваясь в одно рыло в своём уютном номере на Большой Конюшенной, он ещё не знает, что скоро ему придётся убеждаться в этих выводах лично.       Знал бы — сразу же вышел бы в окно.

***

      — Гуд морнин’, тащ старший следователь по особо важным!        Бокова аж передёргивает.       Он не из пугливых, всякое на своём веку повидал. И точно уверен, что между рассматриванием изуродованных трупов разной степени расчленения и светской беседой с Хазиным, без раздумий выбрал бы первое.       — Как дела идут? — интересуется Хазин, игнорируя тот факт, что остался без приветствия.       И жопой прислоняется к краю стола. Как бы присаживаясь, но не до конца. Намекая, что диалог может затянуться.       Боков чувствует, что вот-вот закипит.       — Ты шо мелешь, капитан? — щерится он. — У вас работы после расформирования ФСКН не осталось?       Улыбка Хазина раскрывается, как подсолнух поутру. Нисколько не оскорбившись, Петя теперь цветёт пуще прежнего и вежливо переводит тему:       — Нос у тебя такой красивый… Кто ломал, если не секрет?       — А шо, такой же хочешь?       Боков жалеет, что в публичных местах давно запретили курить. Или ломать надоедливым коллегам черепные кости.       — Не, — хмыкает Хазин. — Меня мой вполне устраивает.       — Тогда съебался по-быстрому, — говорит Боков и, наблюдая за реакцией (вернее, её отсутствием), вдогонку выдаёт: — Ну? Шо встал?       — Да понял я, понял. Уже съёбываю. Сказать просто хотел… У нас корпоратив тут небольшой в пятницу намечается, ну, чисто междусобойчик на человек восемь-десять.       — И шо дальше? — хмурится Боков.       — Приходи. С коллективом побудешь, поближе с людьми познакомишься…       Ещё шо? Бокову эти посиделки — как рыбе зонтик. В гробу он их видал.       — Я к вам в друзья не набиваюсь, если ты не заметил, — огрызается Боков.       — А надо бы, — продолжает настаивать Петя. — Если случилось чё — так расскажи, легче станет. Надоело твою кислую мину ежедневно наблюдать…       Боков молчит. Хочется кулаком проломить стол, чтоб Хазин слетел с него, как муха, засидевшаяся на блюдце с вареньем. Сильно хочется — аж костяшки чешутся.       — У тебя как вообще на личном? — самозабвенно наседает Петя. — Женщина в Ростове, наверное, ждёт?       Боков молчит, уперев кончик языка в нёбо. Крепче стискивает челюсти. Смотрит строго перед собой: в пустое пространство на столе между записной книжкой и кружкой с потемневшими внутренностями.       Ни слова, ни звука, ни намёка на реакцию. Просто не отвечай, просто молчи, просто…       — Или, — говорит Петя, вернув губам сучью улыбку, — может, ты по парням?       Что-то внутри у Бокова обрывается.       Он подскакивает из-за стола, сгребает ворот Петиной водолазки в кулаки, накручивает ткань до треска и, глядя прямо в удивлённо распахнувшиеся карие глаза, говорит:       — Слышь, капитан, рот свой поганый прикрой! Я тебе не товарищ и рядом даже ссать не встану. Так что не обессудь: ещё раз доебёшься без повода — пойдёшь домой фонарём светить.       Хочется ещё много чего сказать — накипело прилично всё-таки, но что-то во взгляде Пети заставляет Бокова остановиться, оборвав себя на полуслове, и позорно отступить.       Там, в чёрных глазах — ни капли страха, стыда или тревоги. Там — только замешательство из-за чрезмерно бурной реакции. А ещё — неподдельный интерес, болезненный азарт и… предвкушение?       Ему шо, нравится?       — Да ладно, чё ты, — преувеличенно скромно опускает глаза Петя. — Понял я. Хорош.       Он выпутывается из ослабевшего захвата, но на исходную не возвращается: предусмотрительно отходит на шаг от чужого стола.       Боков тоже отстраняется. Мрачный, насупленный и почему-то слегка смущённый.       — А про корпорат подумай, ага? — как ни в чём не бывало говорит Петя. — И не тушуйся. Сойдёшься с кем-нибудь. Как говорится, не ссы, Капустин, поебём и отпустим!       Боков шутку недопонимает. И вместо колкого ответа просто заряжает смеющемуся Пете в челюсть.