Звезда, которая не гаснет

Летом дожди могли стать как серьёзным препятствием, так и настоящим спасением от жары. На город с самого утра обрушился сильный ливень, вода сплошным потоком стекала по мостовым, образовывала лужи, стремилась превратить мир в одно большое болото. Воздух так отяжелел от влаги, что был как будто липкий на ощупь — он ощущался ловушкой из растаявшей сахарной ваты, противной маской на коже, но всё же нехотя давал пройти вперёд. Киан О’Ши направлялся в сторону отделения полиции стремительным шагом. Погода была под стать его настроению — хотелось спрятаться в стенах своего дома и не выходить до тех пор, пока не выглянет солнце. Однако Киан и без того сидел в безопасном укрытии под крышей слишком долго, и игра в прятки успела порядком ему надоесть. Пожалуй, за последний год он сделал прорву очень важных дел, выполнение которых не пытался даже представить ранее. Городской праздник, который должен был состояться сегодня, но был перенесён из-за плохой погоды на неделю вперёд, будет проведён во многом благодаря его покровительству. Представить идею проекта городской администрации, заручиться поддержкой главы города, убедиться в том, что выделенные средства действительно поступают и расходуются на нужные материалы и работы, а не пропадают в бездонных карманах третьих лиц… Было время, когда Киан считал, что он не в праве вмешиваться. Ведь кто знает, действительно он был бы способен помочь или сделал бы всё ещё хуже, чем было? Но однажды он просто перестал бояться, — устал, — и вот уже целый год как держит голову высоко и всматривается в людей. На людей вообще, оказывается, приятно смотреть, когда не ожидаешь увидеть внутри их глаз чернильную гниль. «Мне нужна опора», — сказал он как-то мисс Мэйнард в один погожий день, когда беды ничто не предвещало, но тени уже сгустились так сильно, что было слишком легко в них увязнуть. И он бы увяз обязательно, если бы в один не менее погожий, но отравленный печалью и скорбью день с ним не связалась она. Её называли железной леди. Робокэпом. Как если бы благородное имя, что она носила, вызывало в них трепет и страх. Но Элиза Маккой, капитан доблестной полиции Лоундейла, вовсе не была железной. Киан был уверен — будь она действительно из железа, он не захотел бы к ней приближаться, опасаясь задохнуться от близости к металлу. Когда она позвонила ему, чтобы договориться о встрече, Киан подумал, что их знакомство станет для него сложнейшим испытанием. Целый капитан полиции собирается нанести ему личный визит? Но зачем, для чего? Киан закрылся в своей скромной обители, потому что, конечно, боялся вездесущих крыс и мрака, что они приносили на своих хвостах. Но был и другой страх, что питался нерешительностью, неуверенностью в самом себе, в каждом шаге Киана. Страх, что жил за счёт убеждения в собственной ничтожности, он целиком заполнял рассудок и ни на секунду не позволял вдохнуть полной грудью. Этот страх приносил за собой страшные мысли — а что, если никто не послушает? Если все отвернутся? Если поступок, который так хочется совершить, помощь, которую так хочется оказать, обернутся крахом? Если он просто погубит дорогих ему людей, оставшись на свете одиноким полуфейри, которого раздавит непомерный груз вины и растворит горечь утраты… Киан прекрасно знал, что живёт с большими привилегиями. Он видел и слышал больше, чем самые опытные шпионы. У него были деньги, связи, — что угодно, в самом деле… Но Киану было страшно. Ведь у тех, кто неустанно следил за ним, не было тормозов, чести и прочих важных для людей личных качеств. А Киан не решался жать на газ, уверенный в том, что его снесёт на первой же обочине, и он уже не сможет вступиться за семью. Киан не был готов рисковать, и постоянно корил себя за это. Весь мир упрекал его в бездействии одним своим существованием. Элиза Маккой в глазах Киана была не просто офицером полиции, но активным борцом за справедливость и порядок. Ей было, за что его осуждать, думал он, и тревожно ходил взад-вперёд по своему кабинету, изредка поднимаясь на потолок. Когда умерла мама, в нём что-то оборвалось. Резко и со щелчком, как иногда лопаются струны или бьётся хрусталь от слишком высоких, пронзительных нот. Он злился на себя всё время, не переставая, а потом начал действовать, позабыв о страхе и наплевав на все «а что, если». Время пришло, и Киан О’Ши был бы полнейшим дураком, упусти он такой шанс. Он сделал всё, что мог, чтобы обезопасить своих родных, а потом нажал на «Спуск», и документы в свободном полёте отправились по нужному адресу. А Киан всё ждал, когда ему скажут — «И это всё, что ты можешь предложить? Когда мир готовятся уничтожить, ты собираешься заставить полицию читать бумажки?» Элиза Маккой связалась с ним, чтобы выразить свои соболезнования. А ещё сказала грубо, но так четко, будто сидела напротив него и смотрела прямиком в душу: «Вы не справляетесь, мистер О’Ши», — не вопрос, а утверждение, не оставляющее шанса на сомнение. «Не справляюсь», — ответил ей Киан. Хотя признаться вслух даже самому себе было до боли стыдно, в глубине души он прекрасно об этом знал. Он с тревогой встретил её тогда в своём доме, усадил в кресло и предложил выпить. «Что предпочитаете, чай или кофе?», — спросил он, не решаясь поднять глаза. «Крысы сегодня вечером знатно переполошили город. Предпочитаю дезинфекцию после такой бурной ночи… Шучу, мистер О‘Ши». Киан тихо посмеялся и всё же посмотрел на неё — она сидела перед ним в своём идеальном костюме, открыто отвечала на его взгляд. В глазах её отплясывали чертята, но поза не выдавала ни малейшего упрёка или намёка на снисхождение. И никакой жалости. Элиза смотрела на него, как на соратника в трудном деле, и Киан был необъяснимо счастлив ответить ей тем же. Тем поздним вечером он достал из бара бутылку ирландского виски, и она одним махом выпила половину бокала. А он решил, что не хочет ничего от неё скрывать. Когда она предложила ему поехать с ней, у Киана не осталось ни одной причины для отказа. Уже на следующее утро он понял, что она его попросту спасла. Он струсил и на этот раз: встал как вкопанный посреди главного холла старого, но ухоженного особняка. Элиза Маккой, впрочем, не дала ему и шанса снова ощутить себя в шкуре одинокого беззащитного саженца — возникла на парадной лестнице, как ангел отмщения, королева возмездия. И все голоса в голове Киана, — те самые, что твердили: «Ты трус и слабак, каких свет не видывал!», — стихли, как по команде, под её решительным взглядом. Она пронеслась мимо него разбуженной фурией, чеканя шаг в мягких тапках на босу ногу. И с мечом, как самый настоящий рыцарь… Крысы ушли, побоялись сточить зубы о железную крепость (Киану хотелось бы позлорадствовать, но было недо того…). Крысы ушли, а Киан остался стоять, потому что всегда был ценителем красоты и силы, которой достичь не мог, как бы ни старался. И потому что Элиза Маккой стояла на пороге собственного дома, несокрушимая и непоколебимая, в своём пеньюаре цвета летнего заката, сжимая рукоять меча и сверкая глазами ярче молний весенней грозы. Киан думал, что мог бы однажды стать сказочным принцем, который спасает принцесс от драконов. На самом деле, она сам стал кем-то, кого спасали из башни. И кажется, ему нравилось быть спасённым. Вернувшись в дом, Элиза окинула его изумлённым взглядом с ног до головы, задержалась на волосах, присмотрелась к глазам. «Ты позеленел», — с прищуром отметила она, и Киан даже не подумал взять под контроль то, что происходило с его эмоциями. «Кажется, у меня началась пора цветения», — просто сказал он, выхватывая из своего зелёного локона ромашку и преподнося её своей даме сердца в сияющих доспехах. С тех пор Киана тянуло к капитану Маккой, сложенной из острых углов и скрытой за броней из крепчайшей стали. Киана тянуло к этой прямолинейной и строгой, жутко умной и страшно прекрасной женщине в деловом костюме. Киан видел в ней самый прекрасный цветок, какой только мог распуститься на берегах вечно бегущей реки с тёмными водами — дикий и свободный, единственный в своём роде. Когда в дождливый серый день капитан Маккой пригласила Киана в участок, он уловил в её голосе напряжённую недосказанность, а потому сразу отложил все свои дела и выдвинулся к ней. В кабинет к ней он прошёл без лишних препятствий, а спешившая куда-то по коридору Пэгги Йорк даже шутливо отдала ему честь. — Леди Маккой? — осторожно спросил он, после того как постучался в дверь и получил разрешение войти. — Мистер О’Ши, — она поднялась из-за стола ему навстречу. — По-прежнему благоухаете. — Стараюсь, — улыбнулся Киан, заправляя за ухо зелёную прядь. Он растерянно оглядел кабинет. Хотя был здесь не впервые, всё равно никак не мог привыкнуть. Львиные морды с гравюры смотрели на него укоризненно. — Присаживайтесь, мистер О’Ши, — Элиза указала на стул перед её рабочим столом, а сама уселась в кресло спиной к окну. Сегодняшний её костюм был серым (снова) и отливал серебром на свету. Под стать погоде, такой же тёмный. Хотя, конечно, капитан Маккой придавала деловому камуфляжу уверенную изящность, которую лишь подчёркивали неизменные зелёные серьги — Киану нравилось думать, что то были четырёхлистники клевера. Киан опустился на стул, и обнаружил на столе, едва ли не у самого носа, букет изящных горных цветов. Он ахнул и протянул было руку, чтобы дотронуться, но… — Мистер О’Ши! — воскликнула Элиза, перехватывая его руку своей. Киану пришлось сдержать себя, чтобы не ахнуть повторно, на сей раз от неожиданного прикосновения. — Не спешите. Это причина, по которой я позвала вас сюда, однако прикасаться к улике без должной осмотрительности будет весьма опрометчиво. Она достала из верхнего ящика стола перчатки и протянула их Киану. Уже в перчатках Киан осторожно взял в руки один из цветов. Они чем-то напоминали полевые ромашки, такие же жёсткие стебли и белые лепестки. Однако строение самого цветка делало его похожим на яркую утреннюю звезду. Или даже на другую утреннюю звезду — убийственную и кровожадную. Цветок напоминал чем-то шипастый шар моргенштерна. И судя по выражению лица Элизы, она воспринимала его именно как холодное оружие. Киан прекрасно знал, что за цветок держал в руках. И потому не мог поверить своим глазам. Здесь, в Лоундейле? И целая охапка на столе у капитана полиции не то что без должного ухода, а даже без упаковки? — Леди Маккой, — нервно начал он, — кажется, кто-то пытается оказать вам знаки внимания? — Мистер О’Ши, — усмехнулась Элиза, — шутки у вас просто ужасные. — Нет-нет, вы не понимаете, — он вернул цветок обратно в букет и повернулся к Элизе так, чтобы не упустить ни малейшей детали на её лице, ни единой эмоции. — Это прекрасное растение — альпийский эдельвейс. Как следует из названия, растёт высоко в горах, пусть и не всегда в Альпах. Редкий цветок, весьма капризный для разведения, а потому невероятно дорогой для наших мест. Не думаю, что кто-то из садоводов во всём Рэндалле захотел бы выращивать его. Допускаю, что могли бы, скажем так, для души, но явно не для продажи. Хотя эдельвейс на языке цветов — это искреннее признание в любви, и я сказал бы даже, провозглашение или заявление о своих намерениях. Однако не думаю, что именно эдельвейс хотели бы вручить даме на первом свидании. Он не так впечатляюще выглядит, как, скажем, розы, или популярные нынче пионы. Не слишком выгодная позиция для цветочного магазина. И всё же мы с вами наблюдаем целый букет здесь, на вашем столе. И потому вопрос, леди Маккой, у вас завёлся тайный поклонник? Капитан широко улыбнулась, затем рассмеялась, как будто с облегчением выдохнув. Киан смотрел на неё (и совсем не мог насмотреться, завораживающее было зрелище) и чувствовал неловкость. Он что-то сказал не так? Какую-то глупость? Какая может быть глупость, если всё, что он говорил — это чистая правда и логичные выводы? — Л-леди Маккой? Я прошу прощения?.. — Что вы, мистер О’Ши, это я прошу меня извинить. Просто приятно было услышать от вас именно ту информацию, которой мне не хватало. Я рада, что не ошиблась в вас, и это совсем не шутки. Благодарю за экспертизу, господин высокой крови, — она наклонила голову на мгновение, а когда вновь подняла взгляд, снова стала серьёзной. — С того момента, где эдельвейс считается заявлением о намерениях, пожалуйста, поподробнее. И если в наших местах этому цветочку взяться попросту неоткуда, то где можно было бы его достать? Киан не заставил себя ждать, пустился в объяснения. Подробно рассказал и о том, как вьюноши с ветром в головах и пламенем в сердцах уходили в горы за подарком для возлюбленных, как возвращались с эдельвейсом спустя несколько дней и ночей, принося подтверждение своей безграничной любви и серьёзности намерений в отношениях. Рассказал о том, как тяжело эдельвейсу приживаться во влажном климате, как трудно подобрать для него подходящую почву или раздобыть грунт с нужным составом, как странно держать его в теплицах, и что если кто и выращивает эдельвейс на многие мили вокруг, то это должен быть по-настоящему фанат своего дела. И если у него, у этого фаната, есть несколько кустарников эдельвейса, то он, должно быть, позволил себе ободрать их все, чтобы собрать настолько пышный букет. — Звучит занятно, мистер О’Ши. Вот только кто будет приносить редкий цветок с престранным значением в кабинет шефа полиции? Разве не должен такой человек быть полным идиотом? А ведь ему удалось обойти все наши камеры и не оставить следов… Ответов на эти вопросы у Киана не было. Пожалуй, если цветы принёс преступник, он всё равно не смог бы помочь. Хотя он научился перебарывать страх и поступать по велению сердца, разум подсказывал, что в оперативно-следственной работе он может быть полезен разве что как ходячий справочник по флоре. Букет, впрочем, всё не давал ему покоя. Иногда верным ответом на сложную задачу становилось самое простое решение. Киан мог думать только о том, что на столе у прекрасной дамы оказались цветы с недвусмысленным намёком. Они, пожалуй, подходили для признания ей как нельзя лучше. Символ не просто любви, но мужества и чистоты, идеально сочетающийся с натурой Элизы — храброй, стойкой, красивой женщины. Неприятное чувство разожглось внутри Киана. Конечно, цветок ей подходил, трудно было бы с этим поспорить, признавая все достоинства леди-рыцаря. И всё же эдельвейс был будто чуждым для того сплетения качеств, которыми она обладала. Будто чего-то не хватало самому цветку, чтобы достойно украсить пиджак в качестве бутоньерки или перебраться в вазу, гордо расправив листочки на рабочем столе капитана. Словом, что-то было не так, и Киану это не нравилось. Частично, конечно, угнетал тот факт, что цветы принесли в качестве комплимента, и Элиза, хотя не рассматривала их именно в таком ключе, всё же не спешила от них избавиться. — Леди Маккой, прошу прощения? — Хм, мистер О’Ши, есть какие-нибудь идеи? — Не совсем так, скорее, из чистого любопытства хотел бы узнать… Леди Маккой, скажите, какие цветы вы предпочитаете? — Цветы? Умеете же вы удивить, господин О’Ши. Сомневаюсь, что смогу узнать в траве что-то, кроме ромашек. И гортензий, конечно, эти монструозные шапки иногда являются мне в кошмарах. — И всё же, леди…? К примеру, садовые или полевые?.. Элиза Маккой призадумалась на мгновение, потом кинула в него очередную свою полуулыбку, больше напоминающую хищную усмешку. — Живые цветы, господин О’Ши. Мне больше по душе живые.