Антихрист, вези безмолвно свой нелёгкий груз.

Наступит тот момент, когда и атеист помолится, а стойкие надломятся.

Take A Slice — Glass Animals.

Медкит, изрядно свыкшийся к старой своей устоявшейся догме безумия, которую старательно подкрепляла «семья», с первых секунд различал сон от бодрствования. Галлюцинации, беспощадно треплющие его, отличались особой правдоподобностью, — тактильными ощущениями, голосами и паникой, которой он почти научился управлять. Во сне же его действия редко имели влияние, и он был исключительно зрителем, не имея возможности провернуть ход событий, а от осознания простого кошмара — увиденное воспринималось легче.

Видно, не в этот раз.

Холод, сырость и вонь.

... Помещение едва освещено дрожащим пламенем черных свечей. Натужные крики и болезненные стоны отвратительно царапают нежный слух. Медкиту не требовалось видеть происходящее, что бы понять одно: подле него психоделическое зрелище, в дребезги сокрушающее его подгнившие останки здравомыслия. Что-то тяжелое, напоминающее тело, упало на кафель, звучно хрустнув. Медик иррационально оборачивается на источник звука, и противное ощущение ужасной тесноты, отдающееся отвратительной дрожью во всем теле, снова вернулось. Наверняка, от того, что бы не сойти с ума, заставшего спасало только затянувшееся отупение, настигающее тогда, когда человек не в силе поверить истине. «Семья» старалась его перевоспитать. Его, и без того сломленную личность, словно пережевали несколько раз и сплюнули, с натянутой приулыбкой сообщив, что теперь они —

«Одной крови»

Он сам полагал, что у него должны были, как у его семьи, зудеть животные инстинкты, возбуждаться зов к крови и старательной жестокости во имя отмщения и восхваления единственного истинного их Бога. Того не произошло, и держат его подле себя исключительно из-за своей выгоды, обеспечивая ему какую-никакую, но безопасность и изнеженно просили ничего не испортить. Он просто существовал среди них, потому что у него не было другого выбора. В них природой заложена жажда боя, и церковь использовала это излишне ожесточенно.       Медкит разглядывал сцену пред ним, вглядываясь помутневшим под пеленой сюрреалистичности взором. Мрачная толпа демонов, лишенных одного глаза и смыкающая собой круг сходила за похоронную процессию. Здесь закрытая одежда в темных, приглушенно-зелёных тонах являлась обыденностью. Из общего сбора, на общем фоне выделялся лишь один — в балахоне с капюшоном, и единственное, что его отличало от толпы, ревущей от желания расправы — брошенный на Медкита уставший взгляд. Оцепенение и оглушение как-то сходят, и былой учёный отпускает ошеломленный взор немного ниже, на упавшее тело.       Бока его тяжело вздымаются, а светлая шерсть окрашена в мерзкий цвет старой крови. Угодившего в неприятности бедолагу точно пытали до благовеста. Ещё немного, и его маленькое тело разорвут на куски, обглодав до костей. Медкит не понимал, почему еще не отвёл взгляд. Он видит, как с треском проводили точилом по ритуальному кривому клинку, видел, как его заносят кверху, со свистом рассекая воздух.       В воздухе брызнула алая густая кровь, без преувеличения напоминающая буйствующий фонтан, а за ней — с осипшей глотки вырвался отчаянный вопль, ударивший по пошатнувшемуся здравомыслию. Демон, почти обездвиженный от количества травм измученно сжался, захлебываясь собственной кровью и отчаянно держался за вспоротую шею, будто это его бы спасло от неминуемой погибели. Он тоже, как и все они был лишен одного глаза: уродливую дыру с запекшейся кровью, немного подгнившую, было трудно не заметить.       Это разбередило старые раны. Все напряжение, которое склеивала сцена жертвоприношения и схожие галлюцинации окрепло, превратилась в хрупкий фарфор и стремительно разбилась единовременно с резонирующим об стены эхом хрустом. Жертве одним ударом пробили череп, расшибив в кашу нежные мозги, а результат — с особой извращенностью, почти показушно слизали с острия.       Медкит облизнул пересохшие губы, всхлипнув и втянув вязнущую в воздухе гниль, с неприязнью стерев вымазанную в чем то черном ладонь об себя, поморщившись. Определенно, тысяча запахов, кружащих голову, не перебьет терпкого запаха крови, смешанного с ванилью и спиртом. Его скрутило омерзением, а боль в животе стала практически невыносимой. Тошнота липла липким комом в гортани, и животрепещущий страх обострился. Ему точно было плохо.

Паника-паника-паника-паника..

Мысли варили мозг, превращая извилины в жидкий жар, невольно напоминая жертву культа. Он даже не понимал, от чего ему хуже: от увиденного, или от собственных же мыслей? В ушах по прежнему пульсировало, сердце угрожало проломить ребра, в голове звенело напряжение. Он не жил, а выживал — опасно балансировал между безумием, сосредоточенным хладнокровием и бесконтрольной эмоциональностью. Оно обострялось, вспарывало старые запекшиеся шрамы и смазывало мысли. Тело, отчаянно не державшее на ногах ни в одном суставе вело в сторону. Сознание раскладывалось. Во рту вкус точно такой же, как сгнившие конечности.

Вкус конечностей..?

Душная тишина, пронизанная трупной вонью снова скатывалась комом в горле. Успокаивать себя тем, что все происходящее — лишь кошмар, уже не получалось.

Все нормально. Все хорошо. Все в порядке.

Он поднимает взгляд, суженный до предела, почти до обморочного состояния. Ему казалось, что все обернулись на него: смотрели с пустыми и застывшими глазами, как у мёртвых животных. Тело бесконтрольно тянулось набок, и Медкит вынужденно свалился на колени, уперевшись ладонями в липкий пол... Горло начало саднить, и бывший ученый не смог перехватить нарастающую истерику. Несдержанно ревел, срывая с треском туго натянутые нервы.

От чего он липкий?

Он отпускает взгляд ниже. Много внутренностей, целые гирлянды кишок и мерзкая слякоть из мяса, чередуемая с торчащими раздробленными костями, очевидно, источающая отвратительный запах сгнившей плоти.

Я СХОЖУ С УМА.

Тело окатило грузной тяжестью. Капли крови, попавшие на его лицо, медленно стекали по его лбу и щекам, и терпеть он более не мог. Тишина разбавлялась шипением. Он знал, что это лишь иллюзия покоя.

УБИТЬ. УБИТЬ. УБИТЬ.

Звериная сущность ворочалась внутри, словно разбуженная. Неужели у них действительно вышло пробудить в нем нечто подобное? Хотелось бы сбежать туда, где нет этого постоянного ощущения паники и неведения. Но его найдут, и расправа будет откровенно жестока. — Медкит, – разбивает тишину с до боли знакомым лающим смехом женский голос.

КОГДА ОН УЖЕ СДОХНЕТ?

КОГДА он завопит так же, как все их жертвы, попавшие в цепкие лапища культа? КОГДА он впадет в предсмертные судороги от вспоротой глотки, захлебываясь собственной же кровью? КОГДА? — Медкит. Звучит тяжелее, коротко и ёмко. Акцент сходил на южный, — медленно, с «тягучестью» гласных звуков и как-то расслабленно, конфликтуя с грубым тоном. Он поднимает взгляд, суженный от животного страха. Рожи, окружившие его, похожи на звериные оскалы.

МЫ ОДНОЙ КРОВИ. ИДИ КО МНЕ.

Он отчаянно хватается за голову, перекрывая уши сильным натиском собственных ладонях в надежде, что голос прекратится. Кровь терпимо-сладким вкусом ощущалась на языке с привкусом вина. С привкусом чьих то внутренносте-ей.. Что-то толкает его в плечо, по ощущениям, воспринимающимися отдаленно — с тяжелой силой, что ударившись сейчас виском об кафель, он умрёт.

НАКОНЕЦ ТО УМРЁТ.

      Акт ненужной жестокости. Он не преследует никакой цели, до жутких принципов был нейтрален. Его смерть — исключительно чужая жажда отмщения, чуждая ему.

***

Fangclub — Vulture Culture

— Медкит, – снова резонирует женский голос. Без излишней звучности и искаженности, как было прежде. Она легко толкнула его в плечо, и на оголенной коже остро прочувствовалась, почти обожглась прохлада от прикоснувшегося к ней железа. Медик поднимает мрачный взгляд исподлобья.

Просто сон, ничего более. Так ведь?

Вздергивает голову, проводя ладонями по слегка влажному лицу и тем самым чуть оттягивая кожу вниз. Глаза обжёг воздух. Он ожидал увидеть что угодно после подобного зрелища, но только не босса, уставившегося на него в каком-то недоумении. Ему точно нужен отдых, подальше от гущи событий. Прикрывает глаза и глубоко вдыхает, насыщая легкие бодрящей прохладой. Не смотря на беспощадно жаркий климат Затерянного Храма, ночи отличались резким спадом температур. Тяжелые мысли, от которых искаженное звериное нутро вновь неудобно заворочалось, застилали уставшую голову дымчатой поволокой. Медкит устало кривит уголок губ — размышления о сне и правильности его позиции лучше оставить на потом. Фокусирует зрение, отводя голову в бок.

Стало быть, стать гончей культа, пристрастившейся ко вкусу крови — действительно лучший вариант?..

Ему не в новизну, что Брокер держит подобные заведения под собственным крылом. Например, — это казино, в которое его затащили под предлогом серьезного разговора, касаемо культа и, непосредственно, его самого. На его памяти — он держится дольше всех его затей, возможно суммарно. Вероятно от того, что священный покой алтаря был нарушен, и до отмывки денег нелегальщиной надзирателю уже нет особого дела, а Брокеру — то было лишь на руку.       Огромное за счет нескольких залов подпольное помещение, с неоднозначными гротескными орнаментами давило теплым освещением на уставшие глаза, заставляя зажмуриться. Медкит скользнул скучающим взглядом по всему окружению: демоны, увлеченные своей болезнью к азарту и рискам, которая точно изничтожит их в определенный момент. Кто-то из них за отдаленным от всеобщего взора, с обточенными под причудливую форму рогами, даже занюхнул белые дорожки, разделенные его собственными когтями, с блаженством запрокидывая голову и потирая нос. Дошло бы это до надзирателя в более спокойное время... — От чего молчишь, друг мой? – сладко промурлыкала Скайзе, и измученный бременем взгляд сразу же вцепился в неё. Её спокойные, располагающие к себе и протянутые речи не вязались общим представлением с её ожесточенной, безжалостной натурой и оскаленной ухмылкой на лице с беспросветной жаждой крови в глазах. Взгляд сводится на мелькнувший за женской спиной силуэт, после подсевший к их скудной количеством компании за один стол. — Главное не испорть всё своими заскоками, лишние проблемы невпопад, – ошеломительно прямой ответ Брокера прозвучал таким непривычно жестоким и пронизанным тихой злобой к откровенным рискам, что Медкит, поджав губы, нервно почесал предплечье и с непониманием уставился на босса. Настроя не было ни у кого, поэтому провоцирующий комментарий он послушно съел, а потому проигнорировал. Досаждать не хотелось.       Серийная убийца в свою очередь к его словам ничего не проронила, от звенящего безмолвия стало не по себе. Отпустила взгляд, потянулась, разминая затекшие от безделья конечности и немного скривившись от протянувшейся в глубине костей боли, — широко зевнула, оголяя по–змеиному длинные клыки. — На семье все возможные подозрения из-за произошедшего в алтаре, – единственное, что она смогла выдавить из себя, полностью погруженной в раздумия. Аккуратно приняла какой-то напиток от ближнего с резким шлейфом, облокотилась на спинку дивана и грубо закинула ноги на стол. Не чувствуя вкуса, отпила. Тяжело сглотнула, облизнула раздвоенным острым языком сладковатые губы и с уверенностью в подслеповатом взгляде увела взгляд вперед. — Послушники вели себя аккуратно, но кое-кто точно сболтнул лишнего, – тихо отчеканила она, осторожно оставляя бокал на столе. Она не была фанатом алкоголя, как и любого дурманящего чистый разум, однако в случаях, когда обожаемое ей чувство опасности и тревоги застревает на месте, не обрываясь, как лезвие гильотины – это помогает немного расслабиться. Брокер шумно выдохнул сквозь зубы, изнуро покосившись на Медкита. Он знал его почти наизусть, а откуда – неведомо никому. Ему не выгодно предательство семьи, которая оберегает его, однако он всегда доставлял излишние проблемы и неудобства. Он покрывал себя своей выгодой, но всегда был лишним.       Скайзе, к примеру, всегда висела в ощущении страшной власти, втягивала его тепло в себя и довольствовалась жадным удовольствием, а скуку разбавляла чувством опасности с кратковременным периодом охлаждения. Вместе с близким своим другом, Брокером, обеспечивала семью всем необходимым и гарантировала её защиту. Её кровавый триумф всегда отличался особенной жестокостью и безнравственностью. Она бросала вызовы как самой себе, так и всем её окружающих: состязания с полубогом, клянущийся её уничтожить – отдельное удовольствие. Тем не менее, но животрепещущие чувства страха и риска смерти помогали ей чувствовать себя живой с ее фактической неуязвимостью. Она отстаивала свои мотивы, интересы, и желание сохранить семью: не важно, на что нужно было пойти. Окунуться с головой в бурлящую кровь или вырезать целый регион. А он , надзиратель, вершил порядком, и порой вершить справедливость можно только неся за собой смерть. И каждый из них был по-своему прав. Они ненавидели друг друга настолько выходя за все грани, что неделя без игр в кошки–мышки приравнивалась к неинтересной. Точно ли ненавидели?       Брокер не отличался от нее мотивами. Он всегда был неординарной личностью, заинтересовывающий правильными словами, но отпугивающий своей странностью и всезнанием. Он не глуп, хорошо знал устрой психики, где надавить и где припомнить, а от того являлся хорошим манипулятором. Он вправду знал многое про всех тех, кого видел хотя бы несколько раз в жизни.

Как глубоко он залезет ко мне в голову?..

Его редко воспринимали всерьез: таким, каким он является. Слух, что самый приближенный к серийной убийце просто не дружит с головой настолько распространился, что стал восприниматься за правду. Разве ему это помешает?       А бывший учёный, с лживой хладнокровностью, которой он отчаянно пытался себя спасти, миновать от безумия и остаться в живых, — не был с ними ни одних принципов, не моралей. Его пытались перевоспитать, пытались сломить его личность во второй раз, но сошлись на том, что он безнадега. Параноидальное существо, которое уверенно сходит с ума и старается это отрицать. — Мне хотелось думать, что ты стараешься сбежать от нас, – прерывает тишину Брокер, бесцеремонно вырывая Медкита из его раздумий, — Однако, зная тебя.. оставайся в Храме, пожалуйста, не создавай лишних проблем.       В противовес он не смог ничего сказать. Быть может, просто набраться смелости. Все, что ему осталось – промолчать и проглотить пассивную агрессию в его сторону. — После случившегося алтарь стерегут слишком сильно, как и все подле. Появись мы там, их подозрения отнюдь только усилятся. Надзиратель, случайный божий выблядок, отчаянно верит, что культ действует исключительно в округе алтаря. Оставайся в Затерянном Храме и нигде больше, Медди, нам не нужны лишние подозрения, – дополняет Скайзе, на что её приближенный лишь кивнул. Иногда кажется, что они мыслят настолько едино, что было бы их нескромное желание – они бы смогли общаться, заканчивая за друг дружкой предложения. В повиснувшей гнетущей тишине Брокер чиркнул вычурной зажигалкой перед лицом, с которого пропала натянутая ухмылка, оставив место исключительно холодной сосредоточенности, и захватив в пасть сигарету, – надавил на ее фильтр так, чтобы та приподнялась в огонь. Покосился в сторону, затянувшись – горячий дым скользнул по горлу, и он тяжело выдохнул, а Медкит от едкого дыма сморщился, негромко зарычав и рассержено повел рукой. — С Катаной нужно что-то делать, — процедил Брокер, невпопад кивнув несколько раз; якобы, соглашался со своими же мыслями, – Иначе он зайдет дальше. — Сучий предатель слишком опытен, чтобы лишить его головы одним взмахом при встрече, – рокочет, почти глухо шипит Скайзе, и в голосе ее точно чувствовалась толика преисполненности злобой. Катана явно принес им не мало бед, но Медкит не был в курсах о всех подробностях. Очередное доказательство, что он лишний. Она сгибает ноги в коленях, убирая их со стола и оборачивается полубоком к Брокеру в неподдельном интересе. — Влечем в это Сабспейса.

... Его ?

— Дорого возьмёт, – коротко, но ёмко отчеканила. — Ещё в долгу останется. Скажем, что Медкит под нашим крылом, и по его воле зарежем, а хорошо выполнит свою работу – убьет саморучно, любым образом и методом, коим захочет захочет.       Медкиту хотелось, чтобы услышанное им оказалось сарказмом или вовсе неправильно понятым предложением. Ему стало как то тесно, душно, и паника отдалась бесконтрольной дрожью во всем теле.

Убить .. меня?

Его взгляд, ошарашенный и суженный до непозволительного предела увидели сразу. Он услышал что-то, остающееся за гранью его холодного рассудка, вынудив замереть. — Не в прямом смысле, Медди, – с железной твердостью, но каким-то мягким нажимом. Её располагающая к себе речь в какой то мере успокаивала; впервые медику от неё стало легче, а не хуже, — Найдем какого-нибудь схожего демона, рогов лишим практически под корень, лицо располосуем, и Сабспейс, радостный от саморучной кармы, не будет даже вглядываться. Главное не попадайся на глаза. Её приближенный, хороший друг несколько раз кивнул, снова подтверждая сказанные слова. Медкит в их разговоры более не вслушивался, пережевывая услышанное.

Смотреть на собственное же жертвоприношение?

Не таким он представлял свой гиблый опыт. Он должен был участвовать в ближайшем благовесте впервой за счёт недоверия к его личности.

Жертва — это я..?

От них тянуло трескучим раздражением, но ему никогда не хватит воли сказать это в лицо. Он уверен, что в какой-то момент, на месте всех жертв окажется именно он. Скайзе мыслит не так, как формулирует свою речь. Она точно..

Хочет убить меня..

А Брокер спланирует это в точностях, безоговорочно и идеально. У них всегда была какая-то неуязвимость; находили единственную лазейку, уберегая себя от излишних подозрений и спасая семью. А если их и ловили – непонятно как, но оставались живыми и при свободе. Современность невозможна без кровавой жестокости. Необходимая жертва, несомненно. А что, если жертвой стану я?

***

— Ты выглядишь совсем уставшим, – хлыстом разрезает давящую на подсознание тишину изнеженный голос. Вайн Стафф мало наклоняет голову вбок, сводя брови и с печальным интересом разглядывая лицо Медкита; почти безжизненное, болезненно белесое, вызывая какую-то толику сожаления. — Всегда так было. Она уже перестала обижаться на его грубость и вообще сколько-то удивляться ей в её адрес. Понимала, что в ней нет скрытого подтекста и озлобленности. Было бы ей ведомо больше его проблем и мыслей, она бы постаралась помочь ему, позабыв о своих волнениях. — Ныне особенно.. тебе точно нужен перерыв. Сейчас всем неспокойно, – голос ее от собственной же мысли содрогнулся, привлекая к себе настороженное внимание доктора. Он не мог чувствовать нечто полноценное, всегда выражался, что чувства – слишком высокое и недоступное для таких, как он. Откуда ему вообще знать, что такое высокие, чистые чувства? Однако одно лишь присутствие её подле себя волновало его как–то по другому. Вызывало дрожь не от чувства грядущей смерти и опасности, а от чего-то.. ему чуждого.. — Много слухов про культ, не думаю, что они обошли тебя..

Ты даже представить не сможешь, насколько...

— Я наслышан, – звучит тише. Грудная клетка тяжелеет от каждого шевеления. — Не вижу Сюрикена уже как несколько суток, — с глотки вырывается несдержанный, но сдавленный всхлип, а на глаза бесконтрольно наворачиваются слезы. Какой бы не был у нее волевой характер, она точно не смогла с холодным рассудком рассуждать и вспоминать о пропаже близкого. Голос продавился, стал выше и звучал откровенно жалко, – накатывающую истерику было сдержать слишком сложно, — Я не хочу верить в то, что с ним могло произойти что-то из-за их рук. Сердце пропустило удар. Медкит словил себя на мысли о недавнем сне, и его передернуло. Он впервые за такой период времени ощутил какую-то остервенелую злобу. Неужели его семья действительно пустила свои корни настолько глубоко? Они не могли, они точно не могли. Он стоит, пытаясь разделить клокочущий под кожей рассудок. Дернулся, злобно насупившись. Иррациональное волнение, пронизывающее тело, впервые дало позыв. Склоняло к насилию. Толка ожидать снисхождения и трепета семьи к нему больше не было смысла.

***

      Скайзе мнется, заваливаясь на живот и устраивается на шершавой поверхности крыши поудобнее, упираясь прикладом гира в собственное плечо крепче. Лежа отдача ружья в некоторой своей силе уменьшалась, позволяя ощущать на себе меньшую нагрузку. Улыбка резала губы, и она облизывает раздвоенным языком хвост пули, прежде чем перезарядить ружье и с звонким щелчком взвести винтовку. Она очевидно готовилась к побоищу, а не тихому исполнению плана. На шум соберутся демоны, а там — надзиратель, клятвенно берегущий правопорядок.       Удача им благоденствовала, и их план изначально шёл хорошо. Говоря вкратце: Брокер, осведомленный о хороших взаимоотношениях Катаны и Гиперлазера решил, что угроза пред смертью и культом второго — будет весомым поводом для его защиты первого. Сообщать через посредников предателю культа не пришлось. Слухи распространяются быстро, и известие охоты культа на Гиперлазера вскоре дошло до Катаны, а исполнителям плана, в том числе Сабспейсу, который за выдвинутое ему предложение был согласен на практически любую помощь — оставалось лишь дожидаться.       Скайзе уже разогрелась, как заведенный мотор, и останавливаться не хотела. Она сильнее сжала винтовку пальцами-когтями, как хищное зверье, облизнула длинные клыки и со змеиным напряжением наблюдала за приближающейся целью. Именно такие моменты держали ее в тонусе, а она с удовольствием сглатывала ощущение тревоги, которое оборвется вместе с выстрелом.       Он перемещается тихо, осторожно и гладко — как настоящий хищник, не взирая на свое исполинское телосложение. Под кромкой тьмы зрение обострялось, держа каждого в постоянном напряжении и готовности сорваться с места. Искаженное звериное нутро неприятно содрогалось от мысли, что ненавистная им семья могла навредить близким ему демонам. Катана был готов безжалостно размозжить мозги любому, кто будет хотя-бы отдаленно схож на культиста. Мысли и внутренние терзания мешали сосредоточиться на главной задаче. Он обошел примерно пол части округи алтаря, где по популярному мнению царил хаос по вине культа. Именно сейчас они были в чем то правы.       Катана резко обернулся на шум позади себя, произведенный для отвлечения специально, сверкнув обточенным лезвием своего гира, но не успел отследить быстрое движение, как только он обернулся.       Хоть и точно метя в висок, кристалл блэкроковца со свистом пролетел мимо прямо, в стену здания подле, однако от его мощи "ударная волна" все равно задела заклятого врага культа вместе с посыпавшимися крупными обломками. Сдержанный вопль благодаря маске отобразился исключительно шипением сквозь зубы, и Катана, оглушенный, по инерции успел немного отойти, но тело вело, и он был вынужден свалиться на земь, в слепую взмахнув гиром. Брокер, который к тому времени уже выскочил из переулка, — заметив опасно близко блеснувшее лезвие, не миновал рассеченной щеки, но успел схватить выброшенное к нему запястье, вывернув его так, что у предателя, оскалившегося и злобно рычащего, дрогнула рука, и катана выпала на землю. Ему с силой вмазали ногой по лицу и Сабспейс, выскочивший с тени – помог вдавить исполинскую тушу, обездвиживая на период его оглушения.       Боевая слаженность работала просто великолепно. Приемы были грязные, нечестные — они кинулись на одного демона втроем, но преследуя свои принципы – им было фактически плевать.       Брокер вскидывает голову куда-то вверх, выискивая взглядом предположительное нахождение босса. Скайзе жмет на курок сильнее, и после характерного щелчка, выжав свободный ход вбирает воздух полной грудью, начиная сосредоточенно целится.. — Бинго. Хлопок звонкого выстрела, ударивший по ушам, сильная отдача в плечо, от которого вздернулся ствол и последующий вопль. Снова целится, снова попадает. Изрешетила ноги предателю, исключая хотя бы шанс побега. Даже в темноте, на достаточном расстоянии она видит поднявшуюся шумиху, как Катана, пытаясь дотянуться до своего оружия, мыча и дергаясь — получил несколько четких ударов в висок. Жалкое зрелище, однако самодовольничать проделанной работой стоит позже — рокот выстрелов безусловно привлек к себе внимание, и пора уходить. Она выполнила свою часть работы, остаток лежит на ее единомышленниках — убрать за собой следы и перенести тушу в культ, хвалясь праведным отмщением. — Хорошая работа, – тяжелый гортанный голос вдарил по слуху. В голосе со сквозящей издевкой и знанием собственного превосходства легко узнается его носитель. Ему это свойственно. Случайный божий выблядок, их побочная ветвь. Который практически в упор глядел на затеянное ею кровавое месиво, как волочат общего их врага в переулок. Если она сейчас не предпримет хоть что-то, ей в лучшем случае перерубят хрящи от самой шеи до поясницы из-за подставленной врагу спины. Скайзе отшвыривает винтовку в сторону, упираясь в крышу ладонью для большей устойчивости и извернулась, собираясь проскочить прямо под ногами надзирателя – но её резко вжали в землю, передавив ногой шею. Не в полную силу, но она четко понимала, лишнее действие – и она лишится собственной головы на плечах. — Блядство, – хрипло смеется, хотя в ее голосе сквозит тревога. Она безрезультатно трепыхается под грузной давкой на ее шее, озлобленно, почти со змеиным напряжением сверля взглядом Банхаммера, угрозой возвышающемся над ней. Отбивает длинным хвостом крышу здания, гремя им, будто это напугает. Выглядела она несомненно жалко. — Убьешь, ублюдок?, – язвит, будучи перед лицом смерти и стараясь излишне набрать воздуха в легкие. Надзиратель промолчал, проигнорировав сказанное в его сторону. Несомненно, должен. Тяжесть наказания должна быть соразмерна тяжести преступления.. Серийная убийца что-то невнятно скулит и шипит, когда давка на шею усиливается, перехватывая дыхание, но замирает в недопонимании, когда Банхаммер отступает в сторону. Поднимает взгляд, пытаясь развидеть на лице заклятого врага надменный и хладнокровный оскал, но видит лишь непоколебимое спокойствие, и вопросов становится больше. Она приподнимается на руках, вскидывая колени и не отводя взора. Мысли путаются, как и спектр эмоций. Решил убить другим образом? — Уходи, – раздраженно отчеканил и не выдал ничего более, что могло бы послужить объяснением. Впившееся в ее образ жизни насилие не позволяло воспринимать нейтральные и дружелюбные знаки никак иначе, как агрессию. Она, привыкшая к больным эмоциям и боли в самом деле не понимала, почему она все еще не находится при смерти, исполосованная и с парой переломов. Что за непредсказуемость?

...

Издревле противная личность, несущая за собой одни лишь разрушения и получающая от этого животное удовольствие, которую мало было убить в несравнимых мучениях.. Она встает, не спуская скептического взгляда с надзирателя, и подбирая винтовку – недолго стоит, разделяя весь спектр чувств и эмоций. Хмыкнула, натянув слабую улыбку и быстро скрылась во тьме, пользуясь шансом. — Надеюсь, мама этого не видела, – звучит с малой иронией, но он действительно непростительно нарушил свои правила ради будущей выгоды. По крайней мере, он оправдал свои действия так.

***

Скайзе молча возвышается с идейными приспешниками над перевязанным веревками в несколько слоев громадным телом, до сих пор в бессознании, и то, что он остался живым выдавала только редко поднимающаяся широкая грудь от размеренного дыхания. Идеальная работа с непростительной осечкой. Она впервые не понимала, что делать. Сам Банхаммер видел их покушение, пусть и на общего врага, но если у него были подозрения о их участие в культе – он их точно утвердил. Ненавидела эти чувства. Ненавидела, когда она не понимала что делать, и тревога накатывала с каждым мгновением все больше, не обрываясь. Все тузы у её заклятого врага, и он точно испортит жизнь ей, ее ближним, и семье включительно. Единственное желание – стянуть галстук на шее до асфиксии. — Мне кажется, мне срочно нужно к надзирателю, – её полушепот звучит настолько противоречиво и дико, что Медкит с Брокером, погрузившиеся в свои мысли, обернулись на неё с недоумением.