Острое перо, мягкая кожа и открытое сердце

Номер у Олега самый обычный, снабжён всем, чем нужно: диваном, телевизором, столом, небольшим холодильником, шкафом, кроватью. Несмотря на хорошее финансовое положение, на королевские номера с ежесекундным протиранием пыли уборщицами он тратиться не стал. Да и человек он такой. Простой. С напускной уверенностью на людях, харизмой, отдающей за несколько километров, с практически постоянным головокружением, тревогой, сковывающей грудную клетку. Демонами, что появляются, когда он находится лишь наедине с собой. Он ведь медиум, а не чернокнижник, в конце концов. Стоило Олегу подумать об этом, в дверь постучались. Выход из номера совсем рядом с кроватью, так что Олегу даже не нужно кричать. Хватает обычного негромкого «войдите». Дверь неприятно скрипит. Олег поворачивает голову и видит Диму. Глаза у него не слипшиеся, зевков не наблюдается. Выглядит вполне бодро. Так что Олег делает вывод, что его близкий друг ещё даже не ложился. Часы тикают на противоположной стене, но не нервируют. Две стрелки обнимаются, показывая на цифру три. Гирлянда справа на шторах мерцает синим цветом, не сильно ярким. Глазам приятно. На улице снег идёт и холод через открытое окно проникает. Дима обводит взглядом номер. — У тебя тут уютно, — говорит он, подойдя к окну и коснувшись гирлянды пальцами. — И простенько. — Ну, не место красит человека, а человек место. — Чёрт, давай картинки из пинтереста с умными цитатами ты будешь для своего канала оставлять? Олег смеётся. — Договорились. Больше сказать как-то нечего. Им определённо есть, о чём поговорить. Хотя бы о том, что их переписки и взаимоотношения уже переходят за грань дружбы. Что в Тольятти, которое находится в семьсот девяносто восьми километрах от Москвы, друзей вряд-ли возят. Что когда книгу выпускают, не вписывают в особую благодарность хорошего друга. — И всё равно я считаю, зря ты против порчи. Можно было наслать на ту женщину, — невозмутимо говорит. Олег усмехается. Сегодня на испытании он впустил в себя дух умершей женщины, позволил ей захватить контроль над своим телом и высказать семье всё, что не успела сказать при жизни. В итоге участники испытания испугались настолько, что одна из женщин — мама умершей — взяла стеклянную бутылку минералки со стола и ударила Олега по виску. В сценарии этого не было. Как и в предполагаемых исходах событий. Олег потерял сознание, а потом очнулся на диване в окружении съёмочной группы, Димы и Саши. Что один, что второй держали его за руки и ждали пробуждения. Голова ужасно болела, а к разбитому виску сказали приложить что-нибудь холодное. Медики предупредили, что есть подозрение на сотрясение мозга. Оно не подтвердилось, слава всему. Олег помнил всё смутно, но крики Саши и обещания Димы проклясть всю семью на этом испытании были слишком громкими и запоминающимися. — На тебя надо было наслать, идиот, — Олег отворачивается к стене. — Я что-ли тебя бутылкой по голове ударил? Младший пожимает плечами. — Может быть. Я же вырубился сразу, мало ли галлюны. — Клевета и провокация! Оба смеются. — Ты чё припёрся-то? — спрашивает Олег. Подушку в руках сжимает. Можно уже и плюшевого медведя купить. — Не спится, — честно отвечает Дима. Садится на кровать, наклоняется вниз, ближе к уху. — А ещё научить тебя хочу хорошим манерам. При разговоре собеседнику надо в лицо смотреть. Олег не понимает, от чего у него мурашки — от сквозняка или того факта, что голос человека, к которому не понимает, что чувствует, находится у одного из чувствительных мест. Вернее, понимает, но не признаёт. Это же не девушка. И даже не блондинка. Прежде, чем Олег успевает вновь погрузиться в бесконечное самокопание, он чувствует тепло. Не одеяла вовсе — человеческое, настоящее, живое тепло. Дима свою руку на чужое тело закидывает. Олег напрягается сразу же. Живот втягивает, которого нет. Несколько лет несчастной голодовки, питья воды и капустной диеты перед глазами за пару секунд пролетают, напоминая о нестойкой ремиссии. Расшатанной психике и не любви к себе. Татуированная рука приподнимается, словно думая, стоит ли… Вот так лежать. — Тебе… Больно? Недоумение и в то же время беспокойство в голосе Матвеева звучат осторожно. И даже правильно. Олег доверять как-то разучился. Даже Саше, с которым все годы своей жизни бок о бок прошёл. Слишком много всего тревожащего, пугающего, расстраивающего. Много того, чем делиться по его мнению просто стыдно. До непозволительного слабо и унизительно. — Да, — шёпотом слышен честный ответ. Дима задумывается на пару секунд. А потом понимает. Аккуратно следует вопрос: — Можно?.. До конца спросить не успевает. Большие, мягкие пальцы с массивными кольцами обхватывают ладонь и к себе вновь прижимают. Лиц друг друга не видят, но от чего-то уверены, что мягко, несмело улыбаются. Дима ладонью чуть выше поднимается. Кажется, по десятой паре рёбер большим пальцем проводит — Олега мама анатомии как-то пыталась научить, только вот так и не получилось запомнить хоть что-то. — Ты… Очень худой, ты в курсе? — Кому как. Себя-то видел? — Я всегда таким был. А ты… — Большой и крупный. Я знаю. Дима замолкает. — Прости. Я не это имел в виду. Снова большую ладонь обхватывает своей малой, по костяшкам гладит. — Я просто волнуюсь за тебя, — шепчет, как тайну. Тайну, которой Олег с ним поделился. — Оставь эти сопли для пьянок, ладно? — Могу прямо сейчас за вином сгонять, тут КБ недалеко, — Дима чихает из-за длинных, растрёпанных волос напротив своего лица, лезущих прямо в нос. — А утром проснёшься и увидишь в телеге кучу своих фоток, сделанных исподтишка, с припиской «Алкодима Похмельетвеев». — Проснёмся. — А? — Не проснусь, а проснёмся, — к волосам ближе жмётся, всеми силами приближающийся чих игнорирует. — Какой уверенный. — Ну так встань и прогони меня прямо сейчас. Шорох в постели и говор прекращаются. — Я так и знал. Должно звучать нагло, на деле — как старая пластинка на проигрывателе. Давно не слушал, но остановилась она на любимом моменте песни, открывшись по-новому. Вот так лежать с кем-то в обнимку и в тишине как-то странно. Что-то забытое старое. Что-то, что уже было, но открылось снова. — Я уже представляю, как буду тебя целовать впервые, — Дима прикрывает глаза. Фантазия подсовывает самые разные варианты, но ему без разницы, какой из них воплотится в реальность. Самое главное, что с человеком, об отношениях с которым он чуть ли не мечтает. — Представляй дальше. — Тебе не семнадцать, чтобы святую недотрогу из себя строить. — Тебе тоже, а ведёшь себя, как девственник, — усмешка ласково касается губ, когда Олег вспоминает свой первый раз. — А ещё сейчас нахуй пойдёшь. — Без подготовки и презервативов? Сильно, — говорит, расплываясь в улыбке. — Спермотоксикозник. — А ты монашка. Один-один. Громко смеяться никто не стал. Не хочется портить это хрупкое доверие, спокойную атмосферу и тишину их рук. — Проваливай давай, — мямлит, специально на грани слышимости говорит. Не хочет, чтобы Дима услышал, но надо. — Саша утром меня будить придёт. Если увидит нас — будут вопросы. — По-моему, он догадывается. А может вообще всё уже знает. Не глупый же. Возразить хочется, но нечем: у Саши за плечами много лет ухаживаний за девушками, багаж опыта, а наблюдательность и проницательность — его второе и третье имена. Он всегда ехидно смотрел, когда замечал младшего брата в компании с Матвеевым. Олегу вообще иногда кажется, что про него все всё знают — и про неудачный опыт в отношениях, закончившийся изменой, и про недоверие, и про страх, что его личность разрушает, не позволяя показывать себя таким, какой он есть. На деле же, никто не знал даже четверти того, что у него внутри происходит. — Я зачем пришёл… — начал было Дима. — Тот анекдот про Гену и Чебурашку рассказать, видимо. — Да нет же! Бля, весь настрой сбил, — его ладонь в чужой начинает потеть. Но, кажется, Олега это не смущает вовсе. У него в башке у пульта сейчас не Брезгливость стоит, а Тревожность с Хандрой и Стыдом. — Я… Воздух выбивает из груди, когда Олег проводит своими мягкими пальцами по шершавым, Диминым подушечкам пальцев. Дима вообще как целый комплект необычности и индивидуальности: музыкант, чернокнижник, романтик, левша, комик, наглец. И невероятно искренний и настоящий, когда дело касается его близких и родных, а не камеры. Неудивительно, что вызвал интерес и симпатию. У Димы тем временем во рту пересохло. — Я… Могу сказать, что встретив тебя, я на мгновение даже забыл о своëм тяжëлом прошлом и том, что порой считаю себя недостойным счастья, любви. Олег задумывается на несколько секунд: вот почему Дима иногда ведёт себя нагло и в малой степени даже властно по отношению к нему. Но всё это так аккуратно граничит с заботой и нежностью, что удивительно становится — как такой иногда противоречивый человек вообще может существовать? — Ты поменял мои представления обо всём этом на корню. И я словно нашëл единственного, кто понимает меня. Ты всегда рядом, и даже в самых тяжëлых ситуациях стараешься быть тем, кто защитит и поддержит. Я очень это ценю. Дима еле слышно хмыкает, ладонь покрепче сжав. Вспоминает, как Константин, мягко говоря, не лестно высказался о чернокнижнике. Как Олега тогда будто с цепи сорвало и он был готов пощёчину дать, лишь бы слова свои обратно забрал. И как Дима его остановил, позже, оставшись наедине, сказал, что всё в порядке. А после и вовсе своё смущение пытался скрыть — то, которое появилось впервые за долгое время. Олег смешил, горой вставал на защиту, не позволял никому переходить личные границы, поддерживал, помогал, был рядом. Не влюбиться было просто невозможно. И впервые в жизни хотелось быть не защищенным, а защищающим. Не получать поддержку, а отдавать её. Не любимым быть, а любить. Принятию долгого времени не понадобилось. А вот страху упустить шанс — да. — У меня далеко непростой характер, и знаешь… Рядом с тобой он словно смягчается. Но при этом я знаю, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. У меня нет того, чтобы потели ладони и трясло, как в припадке, — Олег, услышав это, будто в опровержении своей сухой ладонью проводит по вспотевшей чужой. — Это не считается! Я просто волнуюсь, я ещё не признавался так в чувствах, — Дима сделал глубокий вдох и выдох и продолжил. — Мне просто… Комфортно и спокойно? От тебя словно каждое мгновение исходит комфорт. Тепло, которое способно согреть любого, но это тепло я ни с кем делить не хочу. Понимаешь, о чëм я говорю? Ты мне нравишься, Олеж. Возможно так сильно, как никто другой ранее. Блять, да ты же тот самый, ради которого девушки становятся раком, а парни… Дима замолк и засмеялся, не удержавшись. Весь его монолог был таким искренним, что в носу защипало. Не было никаких романтических свечей, букета из сто одной розы, огромной красной кровати и намёков на интим — всё было так… по-настоящему, что первая слеза прокатилась по щеке. Олег коснулся её своим пальцем. Дима всё понял. Обнял крепче. Олег сдался. В него всем телом вжимаются, даря тепло и поддержку. Позволил увидеть себя таким — слабым, размазанным по постели, уткнувшимся носом в тёмное небо, которому показать свои слёзы было нестрашно. Олег ненавидел себя так, что не мог поверить, что кто-то мог его полюбить. — Эй, эй, ты чего? — татуированные руки по плечу и животу гладят, поцелуй на пушистой голове оставляют. Прижимают к себе ближе и просто любят. — Всё хорошо. Спокойно, спокойно, всё хорошо. Всё нормально. Дима не до конца понимал, в чём дело, но продолжал гладить, шептать что-то на ухо, успокаивать. Когда всхлипы прекратились, он тихо сказал: — Ты всегда выглядишь человеком, который поддержит, поможет и любому ебало разобьёт, если кому-то из близких боль причинит. Я же… Хочу заботиться о тебе. Быть рядом. Быть тем, кому ты можешь в плечо прорыдаться. Тем, с кем ты не будешь бояться быть собой и показывать свои настоящие эмоции, — вновь проводит по животу ладонью. С удовольствием оставил бы на нём поцелуй, если бы парень спиной к нему не был повёрнут. — Настоящего себя. Ты прекрасен таким, какой ты есть, ты знаешь об этом? На смену сильному эмоциональному всплеску пришла апатия и очередное большое количество мыслей. Олег начал безэмоционально: — Тебе будет тяжело со мной. У меня трудный характер, иногда даже противоречивый. Я будто состою из масок. Для всех я камень, которого ничего не трогает и который ничего не чувствует. А для себя самого я ничтожество, которое только и умеет, что себя не любить, — Олег уже двумя руками обхватывает рядом находящиеся тонкие пальцы. Ему страшно признаваться во всём этом, страшно отдаляться, толком не приблизившись. Но одна из немногих вещей, которую он в себе любит — это то, что несмотря на большой страх, он всё выскажет, потому что это лучше, чем мучить себя и другого человека. — Ты устанешь от этого. Устанешь поддерживать, помогать и заботиться. Просто заебёшься. Я сам заебался от себя. Дима лежал, внимательно слушал чужие слова и диву давался: почему прекрасные люди себя ненавидят, а отвратительные — любят? Чертовски тяжело слышать, как человек, которого любишь, на самом деле презирает себя. Прежде, чем Дима успевает что-то сказать, Олег ставит точку. — Мы можем полежать в обнимку до утра. А потом ты просто уйдёшь. Во всех смыслах. А ещё я знаю о твоей ветреной натуре, Дим. Нет гарантии, что мне не изменят. Дима зачёркивает эту точку острым пером и исправляет на запятую. — Я знаю о твоём неудачном опыте отношений. Ты в этом не виноват, — Матвеев с изменой не сталкивался, но понимал, как это ужасно. — И… Да, вокруг меня много девушек вертится. Много фанаток. У меня всегда была возможность уйти к кому-либо из них. Но… Я выбрал именно тебя. Это ведь о чём-то говорит? Олег продолжает думать. А Диму было уже не остановить: — Ты не нарушаешь мою свободу. И я не стану нарушать твою. Так может… Мы обретём её друг в друге? Снег за окном вдруг перестаёт идти. — Оратор хренов. — Но я же нравлюсь тебе? Олег даже не задумывается. — Нравишься. Олег шеей чувствует, как уголки губ Димы поднимаются, как бы не пытался сдержать широкую улыбку. Губы оставляют короткий поцелуй на шее, и мужчина вздрагивает от приятных ощущений. — Я не разрушу наше хрупкое доверие и сделаю его крепким, слышишь? Ты можешь мне доверять. Я никогда не осужу тебя и не унижу, потому что… Ком в горле заставляет понизить голос до шёпота. — Потому что я люблю тебя. И я докажу это. Мурашки бегут по коже, не останавливаясь. Тревожность понемногу снижается. Олег вдруг начинает ворочаться в кровати, и Диме кажется, что сейчас он встанет и выгонит его из номера. Но всё, что он делает, это поворачивается к нему лицом. Они неосознанно, но мягко сталкиваются лбами. Дима кладёт руку на спину, обнимает. Другой перебирает кудрявые волосы. Олег смотрит на него так по-детски испуганно и с мыслью о том, что его рано или поздно бросят, что у Димы сердце разрывается. Он опускает его голову ниже, чтобы оставить поцелуй на лбу и задержать его на несколько секунд. — Хороший, милый, — шепчет, как клятву, которую ни за что не станет нарушать. — Я буду рядом. Ты справишься. Мы справимся, слышишь? Ты больше не один. В уголках глаз собираются оставшиеся слёзы. Слишком расчувствовался. Их убирают нежными поцелуями без намёка на осуждение. Бабочки взмахивают крыльями, не переставая. Олег утыкается в очаровательную ямку между ключиц. Обводит кончиком носа цифру 366, и осознаёт, что у них есть 1 день на то, чтобы себя ненавидеть, и 365 дней на то, чтобы любить. Любить себя и друг друга.