Они всегда голодны

Есть такие вещи, которые делать нельзя - вообще нельзя, никогда. Джек это точно знает, и отлично помнит, что Бог наказывает тех, кто так делает. И даже если каждое причастие является метафорой каннибализма - поедания плоти Христовой и питье крови Христовой - он точно знает, что людей есть нельзя. Но он здесь уже долго - слишком долго. И здесь так холодно, что с ума можно сойти, и Боб очень много плачет, и если бы ни одеяла, если бы они двое - двое мальчиков, двое детей - не согревали друг друга постоянно под этим одеялом, оба точно замерзли бы. Джек старается не плакать, потому что слезы замерзают и колют кожу, и ему слишком холодно - все время, постоянно, бесконечно холодно. Единственное, чем холод полезен - тем, что лежащее в углу комнаты белесое тело с голубыми венами, очень заметными на таком белом теле, никак не тухнет, как могло бы, если бы было хоть чуть теплее. У тела есть лицо - тонкие губы, распахнутые глаза, искривленный немым криком рот - у тела есть торс - торчащие ребра, впалый, ссохшийся ещё сильнее от холода живот с пупком-впадинкой, большие для тощего тела груди, застывшие свисающими на левый бок, покрытые красно-розовыми тонкими сосудиками, ведущими к массивным ореолам. Одного из сосков нет: Боб в бреду или истерике пытался пить ее молоко - и откуда в этом теле молоко - и откусил случайно. Потом долго ещё орал, плакал и драл заледеневший труп отросшими ногтями. От ногтей остались красные борозды. А вот одной руки у неё уже почти нет, и от холодного мяса сначала безумно болели зубы, настолько, что в глазах темнело на несколько секунд и от боли опять плакать хотелось - но потом привыкли, и стало даже удобнее со временем, через, наверное, неделю попыток жевать ледяное мясо. Боб, однажды посмотрев, сказал, что у Джека зубы обкололись все, теперь похожи по форме разве что на осколочки стекла. Может быть. Зеркала тут нет. Но Боб тоже чуть поменялся: у него лицо… осунулось? Заострилось? Брови торчат над глазами, и это не волоски, а череп - точно видно - да еще и челюсть смешно вперед сдвинулась. Боб весь стал напоминать кого-то вроде крысы своим неправильно погнутым телом, выпуклыми глазами с гигантскими чёрными зрачками и выступающими передними зубами грызуна. Он, кажется, уже и на человека не похож, но Джек не уверен: сравнить можно только с трупом, а труп… Остаётся надеяться только на то, что это смерть искалечила лицо и тело, а не жизнь. Джеку сегодня удается все-таки выгрызть руку из плеча, порвав зубами мышцы и сухожилия и вывернув руками сустав из паза. Так ее держать удобнее, а Бобу - проще темными ногтями резать и рвать куски, чтобы им обоим грызть не от целого куска, с трудом удерживая тяжелый шмат мяса на весу. Он мог бы ужасаться тому, что больше не чувствует себя человеком, но даже не думает об этом, если следить со стороны. Ему это быстро перестало быть важным, забылось, пока сдвигались в голове шестеренки, умирали одни нейронные связи и формировались другие. Он перестал себя с человеком даже ассоциировать со временем, просто забыл об этом, как забыл о доме - к слову, намного раньше, чем Боб, долго еще конючивший Джека что-то сделать и как-то это страдание прекратить, потому что он хочет к маме. Именно тогда - когда двое мальчиков из бедных и посему голодных более других семей перестали плакать и говорить о доме, когда они съели уже все конечности и торс, принялись за органы - ковен решил, что настало время ритуала. Они, конечно, торопились, в этом нет сомнения: по канонам необходимо три месяца подготовки ровно, а это заключение длилось лишь два от силы - но ведь времени и нет. Они либо остановят голод сейчас, либо умрут сами, так никого и не спася, совершив напрасную жертву. Нужно было просто повторять себе, что эти мальчики - необходимая жертва. Что без ритуала никому не выжить, уж точно не после адски холодного лета и постоянных дождей по мерзлой земле, не после того, как не взошло ни единого колоса из посаженных семян. И повторять это себе стало трудно - еще труднее - в тот самый момент, когда связанных мальчиков вывели из их заточения впервые за эти месяцы. Есть то, что назвать человеком можно. А есть то, что уже нельзя. Искалеченные слова из изломанных морозом камеры глоток - просьбы о помощи, мольбы о еде и тепле, вопросы и непонимание всего, что происходит - могли принадлежать людям. Но не эти деформированные тела. Это уже людям принадлежать не может, это - уже не люди и не животные, настоящие чудовища прямиком из ночных кошмаров, прямиком из тех тысячелетий, когда Христос еще не был рожден, потому что подобное не может существовать, если есть в мире еще что-то святое. -Не надо!, - Вой на грани телячьего жалобного мычания, едва понимаемые слова, скрежет осколков зубов друг о друга - у маленького Джека, того, чем он стал, их неестественно много, они в растянутых челюстях акулы двумя бесконечно длинными рядами, и от каждого движения рта дергаются обвислые складки кожи щек, опускающиеся ниже заостренного подбородка - единственного, что осталось на этом лице нормального. Но Джека хотя бы ведут на двух ногах, связав темно-бордовые, почти черные руки-палки пеньковой веревкой, и привязывают к алтарю, как привязали бы человека, за руки и ноги. Второе, чем бы оно ни было, уже даже не говорит - пробует, пытается, давя из себя скрежет и цокот, в котором можно разобрать мольбу - оно только открывает и закрывает в бессилии покрытую черной жесткой шерстью, прикрытую лошадиной гривой волос вытянутую морду животного, на которое даже не ясно, как для ритуала натянуть чужое лицо - придётся сшивать, чтобы по форме легло. Оно идет на четырёх конечностях, как обезьяна, и привязанными друг к другу короткой веревкой передними лапами всё норовит схватить пастуха - того, кто подводит его ко второму алтарю - за мантию. В рукописях были описания - множество, и не меньше предупреждений. Но к подобному зрелищу человека подготовить невозможно. Второму связывают лапы, как теленку копытца, и крепко-накрепко приматывают к маленькому каменному алтарику шею - к точно тому месту, где она должна лежать, и она ложится так же точно, вплоть до вмещающегося в маленькую нишу кадыка. Они просят прекратить. Эти существа все еще помнят, на каком языке и какими словами молить людей, поневоле ставших их палачами. Это крайняя мера. Они не делают ничего того, что не одобрил бы Господь. Это крайняя мера. Одна из фигур в капюшонах, призванных скрыть лица грешащих от взгляда Господня, протягивает другой острый нож, по форме скорее походящий на ложку - для того, чтобы вырезать глаза. Кипит черная смола в маленьком чане. Лицо, которое станет лицом второго из двух новых ангелов, подобных Метатрону, становящимися из людей, растянуто на камне, и готова толстая игла и человеческие жилы для шитья. И ритуал начинается. Джек закашливается смехом, ударами по груди выбивает сигаретный дым из давно сгнивших легких. Он сам не знает, как ещё дышит, как может кашлять от обычного табака, но пока тело работает, трогать его не стоит. -И это ты - человек? Да завали ты ебальник, не позорься., - Собачий язык привычно ворочает по напичканному зубами, как акулья пасть, во много рядов, нëбу. Джек, выдохнув остатки смеха, облизывает ссохшиеся черные - как Сид говорит - губы, снова затягивается. Сидящее рядом огромное - больше Джека, а это дорогого стоит - существо клацает зубами в шутливой угрозе, из чужого рта пасет гнилой соломой и мертвечиной. Оно никогда не умело говорить, и скрипит-щелкает на своем языке, который только они двое и знают: -А что я? Где кончается человек? -В пятках кончается. Или на макушке., - Монстр острит в ответ, вытягивая себе этим время на раздумья, и снова затягивается. Костер рядом греет и уютно трещит молодыми ветками., - Где кончается?... Там, где кончается прямохождение. -Неа., - Скрежет-смех., - Синдром Маугли - слышал? Пиздюки на четырех ногах бегали, как гориллы, и людьми считаются. -ДНК? -Ну изъебнись, возьми у меня пробу. Что я, не пахну человеком? Джек вздыхает - их старый разговор о том, как пиздецово странно, с настоящим эффектом зловещей долины, Сид пахнет человеком, более того - человеческим ребёнком, и плоть у него человеческая. -Ты - антинаучная поебень. -Сам ты… Черножопый павиан. Чужой коготь тыкает в бок - осуждающе, но ожидаемо, потому что эхолокация звуком чужого голоса и едва заметное подергивание воздуха от движения выдали то заранее. Монстр вздыхает, бросает окурок куда-то в сторону треска костра (вроде попал), двигается ближе к… Другу, наверное. Облокачивается спиной на чужой сытый бок, покрытый жёсткой щетиной вроде шерсти. -Чтобы знать, кто мы такие - кто ты такой - нужно знать, откуда мы взялись. -Ты как никогда прав, Шерлок. Иногда Джек завидует чужим глазам: они читают даже без Брайля, пока он своими более человеческими руками переворачивает страницы для скрипящего вслух им обоим очередную книгу существа. И с их происхождением все тот же напряг, обмусоленный в тысяче разговоров: у обоих ничего, кроме погашенных, прикрытых столетиями других воспоминаний флешбеков и ночных кошмаров. Только эмоции: страх и боль, только обрывки - холод, веревка, голод, плач. Джек наверняка когда-то умел видеть, но сейчас и это забыл, или не помнил с того самого дня, как ослеп, стал обречен на вечное ничто. Сид говорит, что Джек видит темноту. А потом не может объяснить, в чем разница между темнотой и светом. -Я посплю на тебе немного. Лады? -Да. А потом на охоту? -Да. И вот, что еще очень странно и смешно: за столетия существования они оба ни разу не насытились пищей, не наелись ни травой, ни мясом. Они (все еще) голодны.