Статья для издательства

Было прохладно. Над Питером серые облака, но дождя нет. Уже как месяц я провожу в культурной столицей России, и за этот месяц я его совсем не узнала; приходится ходить по знакомым дорогам, что уже замозолили взгляд. Да и даже на этих дорогах я теряюсь. А дома в Казани ждут сын и муж. Вот и каждый день похож на вчерашний: дом-отель, метро, издательство, магазин, домой. И ночью я знаю, что завтра пройдет так же. Вот, я выхожу из дома. Пока жду лифт чувствую определенный запах. Такой я замечала только в своих непродолжительных поездках в Москву на этаже, этак, двадцатом; в метро обоих этих городов, и в самом Петербурге. Это запах прохлады, пыли, резины и какой то своей свободы. Возможно, конечно, он присутствует в каждом метро и в каждой высотке каждого города, но пока в других местах страны я не была. Из лифта сразу в подземный переход и из него уже в метро. Еду до работы с Купчино; выходит долго. В издательстве меня уже ждёт начальница — старая женщина, похожая на клоуна из "Оно". Точно такие же тонкие губы, русо-рыжие кудри и очень странный взгляд, будто бы в никуда. Так ещё в такой момент она улыбается и остается будто почти совсем без губ. Да и за глаза в издательстве её называли "Оно". Ещё и очень гордая и чинная. Каждый раз, когда она проходила мимо моего стола, меня бросало в дрожь и необоснованный страх. Рядом с моим столом находился стол коллеги — Михаила Юрьевича, высокого мужчины лет тридцати с выбритой головой, чем то схожим с Маяковским. Это был очень весёлый и умный дядька; умел веселить в те нечастые мои поездки в гордый серый Питер, а его советы, как правило, помогали. В один недавний вечер, в который я снова заработалась, и он подошёл ко мне. — Лиля, кажется, что вы уже давно должны отдыхать дома, а не сидеть за бумагами. Что за статью вы готовите? — Михал Юрьевич, а вы что? Что вы не дома? Мне нужно дописать ещё немного... — Вы так и не сказали, что пишете? — Статью о чиновнике Серебрякове. — А... — грустно протянул он. — о нём... Не кажется ли вам, что это все бесполезно? — Почему же бесполезно? — А потому, — крикнул он, будто я и сама должна была это знать. — Потому что вы уже как второй месяц пишете эту статью. С самого мая сидите, хотя прежде раньше середины июня вас и ждать никто не собирался. Да и Серебряков не простак какой, а холодный и чёрствый человек. Вечером он с вами мило смеётся на ужине, а ночью его люди уже стреляют вам в подушку. Понимаете? Бросайте, прошу вас, бросьте всё это... — отмахнулся Михаил Юрьевич. — Вот, — он потянулся во внутренний карман куртки. — возьмите лучше приглашение на местный вечер поэзии. Отдохните и... бросайте статью. Я взяла приглашение. Всё таки лучше и в правду отдохнуть. А про Серебрякова он был сильно прав. Он был именно тем типом, который тратит на себя деньги города. И останавливаться он бы не хотел. Меня уже знали в рабочих кругах; хорошо, что не за его пределами, иначе бы начали появляться все те проблемы, с которыми мне не поможет ни один журналист, писатель, публицист или любой другой человек моей и схожих профессий. Пусть пока написание статьи не будет достоянием общественности. После публикации уеду из Петербурга на весь год. Или больше. Поэтический вечер должен был проходить с вечера пятницы до ночи субботы. В салоне, где проходила встреча, было тихо, только шепоток ходил по залу или шарканье ног раздавалось эхом. И не мудрено; на сцене были мелкие поэты, часть которых я либо не знала совсем, либо знала очень хорошо из-за своего рабочего круга. Андерграунд Питера, проще говоря. Во время всего вечера ко мне каждые минут пять подходили люди, знающие нишевых журналистов и меня в том числе; я была одной из самых известных из неизвестных. Под конец толпа поуменьшилась и я спокойно сидела на диванчике из кожи. В то время в литературных кругах прогремела книга одной писательницы с непримечательной фамилией. Такой непримечательной, что я ее не помнила. Кажется, на "С" что-то. Если коротко, то это — роман про любовь, смерть и предательство (я не любитель такого, но было необходимо прочесть для банального своего мнения. Слишком уж бушевала эта книга). Тут же ко мне подсела девушка. "Может тоже узнала?" — подумалось мне, а потому я не особо удивилась. В руках у нее была та же книга. "Спросит мое мнение о ней?" — скользнуло в мысли. В плохо освещенной комнате было сложно увидеть какие то ее черты, но я поняла, что она брюнетка с достаточно простыми чертами лица, какие я встречаю у множества других девушек на улице. Вот она начала говорить. — Тоже читаете эту книжку? — она подсела ко мне полубоком. На вопрос я только кивнула, не отрываясь от строк книги. — Мне кажется, автор пишет о девушке. — Почему же? — "Что за вздор? Черным по белому написано: мужчина и женщина" — мелькнула здравая мысль. Я наконец оторвалась от книги и заинтересовано смотрела на нее. — Ну не может человек так красиво писать о мужчине. О девушке — конечно, а о мужчине же... Ну никогда не поверю! Нельзя так написать и всё! — Интересная точка зрения, — я окончательно повернулась к ней телом. А она устало моргала, смотря на меня. — и кто же вы, что думаете так? — О! Ну спасибо, что спросили, — она зарылась в кармане пиджака. — возьмите визитку. Она протянула ее мне и я выловила оттуда имя: "Александра Рамзай". — Я писатель, Александра Рамзай, но печатаюсь под псевдонимом Селезнева. — Никогда не слышала о вас. Вы самиздат? — Нет, что вы. Я из издательства N! — она снова потянулась в карман и достала из него лёгкую книжку. — вот мой первый сборник. Я взяла его и, не листая, кинула в сумку. Дома прочту. — А вы же Лилия Редман? Пишете о знаковых местах Питера, а сейчас заняты Серебряковым... — Да, но не распространяйте пожалуйста. Это секрет. — Не кажется ли вам, что пора бросить это? Серебряков не простак какой, а... — я прервала её. — Где то я уже слышала это. — Да? Хм.. — она обернулась и показала пальцем на кого то в зале. — Знаете... Вон тот господин попросил вас отговорить от затеи писать о чиновнике, — приглядевшись, я узнала в том господине Михаила Юрьевича. Тот, в свою очередь, увидев наши взгляды, только мило улыбнулся и помахал рукой. — Ну ясно. До самого моего ухода мы больше не встречались с Рамзай. Время уже подходило к трем часам ночи, и я собиралась уже уйти. На улице капал лёгкий, но надоедливый дождь. Скорее даже морось. После выхода, через шагов двадцать, меня догнала девушка. — Поделитесь зонтиком? — спросила она, а голос оказался слишком знаком; рядом шла Рамзай. — Ну... Если ж у вас нет, то.. почему и нет, — она встала рядом, даже не дождавшись конечного ответа. Наконец я смогла разглядеть её получше. Как уже было сказано, она брюнетка с карими глазами, простыми чертами лица, но в глазах был какой то странный запал, была определенная глубина, какая бывает разве что у творческих людей: художников, писателей и других. Вы сразу узнаете такого, как только встретитесь с ним взглядом, а потом всмотритесь в сами глаза. Сам взгляд будет зависеть от того, о чем пишет или что рисует человек, но в любом случае, он будет отличаться от взгляда, например, инженера, доктора, или бухгалтера. — Знаете, а вы мне нравитесь, Лилия, — сказала она, глядя на меня и шагая со мной. — Вы так настойчивы и целеустремлёны. — Ну, может это и так. Жаль не вижу себя со стороны. Так бы сказала вам, правда это или нет. — А вы же не местная? Где вы живёте? — Нет, с Новгорода. Там семья... А второй вопрос... Не кажется ли вам, что вы задали его слишком рано? Я вас почти не знаю. — Я живу на Достоевского, — проигнорировав мой вопрос, она продолжила. — А семья — мать, отец? — Муж, сын. — Оу... — коротко протянула она, ещё более грустно смотря на меня своим пожирающим взглядом. — А вы скажите... Могли бы мы быть вместе, если б не было у вас мужа? Могли бы мы быть вместе, если бы вы не находились в отношениях? В будущем? "Какой наглый вопрос! Я ее толком не знаю, а тут такое! Я понимала, что у писателей свой мир в голове, но что б настолько?!" — думала я, а сама (насколько это было возможно) сдержанно ответила. — Вам не кажется, что вы рано задаёте этот вопрос? — Да, вы правы. Но мне было так невтерпёж его задать. Так что же вы скажете? Может вы меня и не знаете, но я вас очень даже неплохо. Вы мне интересны. Я снова промолчала. — Ну что же... Тогда до свидания! Встретимся ещё, Лилия! — видимо, поняв, что обстановка накалена, она решила грамотно оставить меня. — Куда вы? На улице дождь и у вас зонта нет, — из сострадания я пыталась ее остановить, но она только достала из сумки складной зонт, помахала мне и скрылась за углом дома. А я пошла искать такси, ведь метро уж как три часа закрыто. Дома я рассмотрела ту визитку, что дала мне Александра. На синей карточке был адрес её издательства, фио и номер телефона. Самая обычная визитная карточка на самой простой картонке, из которой делают любые другие визитки. Я закинула её в нагрудный карман куртки. Вспомнив, что она давала ещё и свой сборник, я достала его и стала листать, вскользь читая слова. На удивление, у нее был понятный и при том высокий слог, понятный и при том красивый. Такой видела у Достоевского, только её мне более понятен. Уже в понедельник я была на работе. Было около десяти часов утра, когда ко мне подошёл Михаил Юрьевич. — Редман, там к тебе. Неохотно я взглянула на лицо идущего и сначала не поверила, но это Рамзай. А она следит за мной или что? Как она вообще узнала где я работаю? Хотя это можно списать на мою известность, но всё же пугает. — И что вы тут забыли? — очень хотелось показать, что мне решительно всё равно на нее, но голос почему то будто был не мой, а какой то более добрый, что ли? Не выдававший ту самую эмоцию, которую хотелось. — Кажется, мы не правильно начали знакомство, не так ли? — А вы только сейчас заметили? — Ну, явно не стоило говорить о своих чувствах на первой же встрече... — Хорошо, что вы это поняли. И чего пришли то? — Извинится! — она почти крикнула это и оперлась на край стола. — Я хочу иметь с вами знакомство! Свои слова назад я не забираю, но, честно, вы можете забыть о них... Хотя бы на этот момент. — Хорошо, раз вы настаиваете, то я не против. Возьмите мой номер. — Благодарю! И, может, будем на ты? — О, да, давайте... В смысле давай. После того, как она ушла, ко мне подошла "Оно". — О, а вы знакомы с Рамзай? — Да. А откуда вы знаете ее? — Ну а как же, её уже второй год публикуют на первых страницах новомодного журнала. Кажется, только совсем не читающий современной литературы не знает ее псевдоним "Селезнева". Покамест сидите, могли бы и почитать. Занятное чтиво. Что же получается... Исходя из этого, Рамзай и есть та самая Селезнева (боже, она же сама говорила об этом!). И значит она никакая не неизвестная писательница, которая только-только выпустила первый свой сборник, а успешная девушка с морем фанатов и известности. И выходит, что тот сборник — один из множества других сборников. И раз работы из него имеют мелкую известность, то работы из других сборников явно рвут в клочья все рейтинги. Вот к чему приводит слепая замкнутость на одном лишь занятии! А ведь статья про Серебрякова даже не шла! Даже не пыталась продвигаться! Необходимо было что то предпринять. И это "что-то" было предпринято. Александра позвала меня на ещё какой то вечер поэзии. Несомненно я согласилась. Было даже как то всё равно кто там будет выступать, какой направленности стихи. Просто отдохнуть бы от этого чертового Серебрякова. Невероятно тяжело с ним и с этой статьей. Мы пришли в очень большое помещение с невероятно высоким потолком. Это было совершено не тот подвальчик, в котором я всегда сидела. В конце этого длинного прямоугольного помещения стояла огромная сцена. Ее закрывали бархатные шторы от потолка до пола с желтыми подвязками. Доски, из которых состояла сцена, не были обшарпанными и серыми от грязи. Это было сверкающее от чистоты красное дерево. Уже готовые прожекторы светили в самый центр сцены. Всё остальное помещение заняли столики для гостей. Почти во всю стену слева стояла барная стойка. У стены, где находился вход стояли мягкие и приятные на ощупь диванчики. Рамзай привела меня сюда раньше, чем должен был начаться концерт. Примерно за полчаса. За эти полчаса я успела посидеть рядом с барменом. А Саша переобнималась и перездоровалась со всеми, кто входил в заведение. Будь то гость с громкой фамилией, или известный Петербургский поэт, писатель или художник. Ко мне же за это время подошли только пару раз, и те только потому что хотели познакомиться с новой знакомой Рамзай. В общем, стало понятно, что я никакая не знаменитость, а лишь нишевый журналист полуживого издательства. Может оно и к лучшему. С помощью своей статьи я смогла бы хоть на йоту стать громче. Вечер потихоньку стал начинаться. Свет в помещении почти полностью потушили, оставив только освещение у барной стойки и прожекторы для сцены. Мы с Александрой сели на диваны в дали от сцены. Она маленькими глотками пила свой виски и глядела на сцену. На ней один из поэтов разразился громкой, горячей тирадой о неразделённой любви. — Может ли любовь называться "любовью", если та не взаимна? — шепнула мне на ухо Саша. — А почему нет? Ну, то есть может у этого есть другое название, но по сути одно и тоже, та же самая любовь. — Ну допустим, что всё называется любовью. Но вот ситуация: предположим, человек "А" любит человека "Б". "Б" не отвечает взаимностью, и видя это, человек "А" начинает преследовать "Б". Приносит букеты, конфеты, кричит о своей любви и преследует его в темных переулках. Звонит с неизвестных номеров. Это любовь? Пытаясь сформировать идею в своей голове, я молчала. Не дождавшись ответа, Александра продолжила. — Для человека "Б" и для многих других это — сумасшествие, одержимость вторым. А для "А" вполне себе выражение своих чувств, то есть, эта самая любовь. Так кто же прав? — Прав всё же человек "Б", — не дав себе окончательно смешаться, ответила я. — И почему же? — Ну... Не нормально всё это... И звонки, и преследование, и букеты непрошеные. Человек "Б" не просил любви "А". — Любовь с самого начала никто не просит. Но потом делают, чаще всего, шаг в темноту, надеясь на лучшее... А как ты бы объяснила это "А"? Как объяснить ему, что он — не романтичный герой истории, а — странный тип, которого хочется избегать? Как бы мне не хотелось ответить, я смешалась. Одна мысль в голове рождала другую, третью, и совсем отводила от первоначального вопроса. — В древней философии, например, в древнегреческой, существовало несколько типов любви: эрос, людус, сторге, филия, прагма и мания. Ясно, что любовь человека "А" является манией. Значит ли это то, что делает "А" — любовь? — Думаю... Ну... Нет, я совсем не знаю. Давай закончим говорить об этом. — Конечно, как пожелаешь, — к этому моменту она уже допила виски. Рамзай повернулась ко мне, будто подбирая слова для речи. И наконец сказала. — Знаешь, я понимаю, что я никогда не смогу быть с тобой, но я всё равно хочу выразить для тебя свою любовь, будто в качестве извинения за нее. В общем, проси что хочешь, я достану и сделаю всё, что ты попросишь. Она встала и ушла к барной стойке. Сначала я думала, что пользоваться ее любовью, при этом ее не любя, — не честно. Я бы отказала ей, сказала, что она достойна другого, более достойного человека. Но ведь она сама предложила помощь. Причем безвозмездно. Понимая, что я никак не оплачу её. Так почему я должна отказаться от предложения? Она пришла с новым стаканом виски и села рядом. — Ну так что? Как я могу выразить свою любовь? — А ты знаешь каких нибудь чиновников, которые знают или работают с Серебряковым? — Конечно знаю! Как не знать, есть пару. — А можешь найти простых людей, которые недовольны поступками Серебрякова? — Да куда искать, есть такие! Знаю! — Так вот, можешь их привести ко мне в издательство, чтоб они рассказали о нем для статьи? Ну или чтобы написали хоть письмо, и там изложили. — Да конечно! — Почти кричала она. — В понедельник с утра жди. И чиновников, и простых. Все будут, всё расскажут! Весь остальной вечер прошел неплохо. Поэты в ту ночь выложились на всю. Так и бросало то в жар, то в холод от их проницательности. В каждой строчке их мне нашлось место. То-то же! Богатая жизнь явно для меня. После статьи точно прославлюсь. Уже в понедельник у моего стола стояло около десяти человек, что были готовы рассказать все знания о Серебрякове. Я еле успевала записывать показания одного, как другой добавлял от себя чего то. Они ещё и спорить успевали между собой на счёт каких то происшествий. В середине дня ко мне подошёл Михаил Юрьевич. — О, что я вижу? Работать стала? А я говорил, бросишь ту статью и тут же работа полетит. Молодец, Лиля, как хорошо! — Ах, Михал Юрьевич, они все по поводу Серебрякова. Я наконец нашла их. Вы рады за меня? Михаил чуть смутился, но почти сразу мне улыбнулся и вскрикнул. — Ну конечно рад! Как быть не радостным от такого. Поздравляю, Редман. — Спасибо, спасибо вам большое! А вы хоть и не верили в меня, но всё таки всё получилось! К концу дня я была без сил. Пальцы рук настолько устали печатать слова, что в принципе плохо разгибались. Зато в душе играли фанфары в мою же честь. Так горда собой я ни разу не была. Редман предложила довезти меня до дома, но я отказалась. Хотелось пройтись на свежем воздухе и наконец увидела небо не в окнах офиса. Проходя мимо кабака, я встретила идущих мен на встречу Серебрякова и Михаила Юрьевича, а рядом с ними шло ещё два офицера. Они о чем то очень мило беседовали, пока, наверное, ждали такси. Вдруг Михаил увидел меня. В ту же секунду его лицо изменилось. Его прекрасная улыбка спала с лица, а на замену ей пришла серьезность. Нахмурив брови, он что то сказал Серебрякову. Тогда он тоже посмотрел на меня, что то сказал офицерам и показал в мою сторону пальцем. Оба подошли ко мне и начали разговор. — Девушка, чего одни ходите? — Ну хожу и хожу, нельзя что ли? — Можно конечно. Чего вы так грубо? Мы вот документы проверяем. Паспорт с собой? — Нет. И что вы ко мне подошли? Подозрительных мало что ли? Мне домой надо. — Ну подождите, приказ такой, проверять всех, мол, надо. Не обессудьте. — Куда уж обессудить. Кто только такой гений, что б такое придумать. — А вы не оскорбляйте. Мы и забрать вас можем, — сказал первый, смотря в блакнотик. — Прошу досмотреть вас. — Да вы что? Совсем уже с ума сходите? Я отказываюсь! — Тогда проедем в отделение за неповиновение сотрудникам при исполнении? — Нет ну вы чего прицепились то? Я что сделала? — уже кричала я. Но обоим офицерам было плевать, что я там кричу. Они взяли меня под руки и повели к машине. Мы проходили мимо Михаила Юрьевича. — Михаил Юрьевич! Ну прошу вас, помогите. Мы же друзья! — Кто? Мы? Никакие мы не друзья. Коллеги, не более. А я тебя предупреждал, чтоб ты не совала нос куда ни попадя. Говорил закончить со статьей. Ты сама не послушалась, Редман. Я чуть не расплакалась на месте. — И вам меня ни капельки не жаль? — Мы всего то коллеги, Редман. Не жаль. Нисколечко. Я посмотрела на Серебрякова. Будто бы он мог меня помиловать и отпустить. — Прости, Рей...Ремб... — Редман, господин Серебряков. — Да! Прости, Редман. Лучше душить таких журналистов ещё в начале, пока не познали известность и не распространили свои идеи. Очень сожалею вам, Редман. Посидите немного, подумайте и бросайте статью свою. Возвращайтесь к достопримечательностям. В итоге я отъехала в отделение. В грязной камере обезьянника было темно и почти пусто. Только туалет, умывальник и кровати. — И что же со мной будет? — верить словам Серебрякова, что меня отпустят — глупо. Поэтому стоило узнать свою участь. — Ну, если ты известная шишка какая нибудь, то Серебряков придет поговорить, — стал говорить офицер за столом. — А так... Потапыч! У нас дело о краже раскрыто? — Нет ещё, — ответил Потапыч, роющийся в бумагах. Я поняла его намеки. Я ведь совсем не известный журналист. И значит гнить мне пришлось бы долго. Я уже воображала, как лежу на нарах в тюремной одежде и ем ту похлёбку из рыбных скелетов и овощной кожуры. Засунув руки в карманы, у меня остановилось сердце. Там лежала визитка Рамзай. — А могу я позвонить? Лишь один звонок. — Ну... — офицер затянулся папиросой. — звони, раз есть кому. Он пустил меня к стала и я стала вертеть диск на телефоне, набирая номер Александры. Сначала Рамзай испугалась, что я звоню с какого то непонятного номера. А после моего рассказал только сердито выдохнула. После недлинной паузы она попросила к телефону офицера. — Майор Митько. Так точно... Ага... Да, мисс Редман, она... — майор с выражением обеспокоенности слушал, наверное, Рамзай. — Так точно, передам. Да, я вас понял, извините. Офицер потёр лоб и на выдохе сказал. — Ну, Редман.. что вы сразу не сказали, что знакомы с уважаемым князем Троичевским... Вы свободны. Просили передать, чтоб вы подождали транспорт. Я впала в какой то ступор. Каким образом я говорила с писательницей Рамзай, а майор с князем Троичевским? В общем, это узнается потом. Сейчас я, как малолетняя беспризорница, жду "родителя", или, скорее всего, Рамзай. Наконец, она за мной приехала. Я открыла заднюю дверь, только чтоб не пересекаться взглядом с Сашей. Я в самых ярких красках представляла ее злое, красное, от агрессии лицо и ждала уже ее криков. Но ее реальной реакции я не ожидала совсем. — Садись вперёд, пожалуйста, — я так и сделала. Вроде, она даже не кричит на меня. — Боже мой, как так. Как такое произошло? Как же я... Нет, ну нужно было же... Ну ведь я предлагала... — несвязно и грустно говорила она, пока вела машину. — Саша, — я впервые так назвала ее вслух. — а как получить так, что майор говорил с князем Троичевским? — А... — кажется, что больше она удивилась форме имени, а не вопросу. — Княгине Елене Троичевской очень понравился мой новый роман, и они пришли ко мне на ужин, чтоб я им почитала что то новое... Сидели мы, значит, и вот, ты звонишь. В отделении, мол, помоги мне. Князь увидел, что я расстроена, спросил, что случилось. Я рассказала. Он и взял трубку, поговорил с офицером. Меня за тобой отправил. — А ну понятно. Спасибо ему. — Да... Но тебе лучше скорее из города бы уехать. Не лучшее для тебя место. — Ты права, но статья... Михаил Юрьевич наверное уже всё записанное мной забрал да сжёг или что то ещё сделал... — Если тебе так важна эта статья, я попрошу от всех письма с показаниями, — совсем холодно стала говорить Рамзай. — Когда ты напишешь и издашь ее, то немедленно уедешь из Петербурга. Я займусь распространением статьи. Всё остальное время работай в издательстве как ни в чем не бывало. Будто забыла о статье совсем. — Я поняла. Так и сделаю. Рамзай довезла меня до моего дома. Она вызвалась проводит меня до входа. Расстояние было всего пару метров, но я согласилась. Мы шли в тишине. В то время в Питере царили белые ночи. Небо было чистым, белым. Ветер слегка завывал вокруг. Когда мы дошли, Александра замялась. Я тоже не знала, что стоит сделать, как попрощаться. Видимо, поняв, что никто ничего не сделает, Рамзай сама подошла и обняла меня. Она положила мне на правое плечо голову. Я же только через секунду поняла, что произошло. И обняла ее в ответ. Это было странно. Будто я полностью потеряла мысли в голове, а она даже молча кричала мне. Кричала и о своей любви ко мне, и о страхе за меня, и, кажется, что то про себя могла прокричать тоже. Кричала навзрыд, падая мне в ноги из моих объятий, целуя мои запястья, пальцы и тыльные стороны ладоней. Но вот я отпустила её, и она тоже отстранилась. Её глаза тоже говорили мне о том, что в разуме она кричала и плакала из за меня. И даже так эти карие сверкающие, как погибший на свету янтарь, глаза были прекрасны. Они были явно прекраснее множества глаз, которые я видела в жизни. Я отправила Рамзай воздушный поцелуй и помахала на последок рукой. Она же продолжала стоять, только еле заметно двигая влево и вправо рукой. Я ушла. Уже дома, смотря в окно, наблюдала, как машина Рамзай удаляется от дома. Дальнейшее время было скучным. Я продолжала работать в издательстве над другими проектами. Как и предполагалось, мои записей о Серебрякове не осталось. Михаил Юрьевич был всё так же мил, каким был до нашей последней встречи. Даже интересовался, почему я такая грустная в последнее время. Кроме работы я почти не выходила из дома, забросила поэтические вечера. Только одно радовало меня: приходы Рамзай. Она, как обещала, приносила письма и с собой брала новые черновики романов. Вечером она сидела рядом со мной, пока я переписывала письма и редактировала статью. А потом мы сидели на кухне, и Саша читала мне свои черновики. Мы вместе пили чай, обсуждали сюжетные повороты в романах и читали стихи. Стихами мы заменяли поэтические вечера, которые пропускали. Как то раз я спросила её: — Тебя не ждут в том помещении, куда ты меня водила на эти вечера? — Ждут. Но я предпочитаю оставаться с тобой. Но это всё так быстро закончилось. Я потратила на статью в общей сумме четыре месяца. Мы с Рамзай были знакомы всего три месяца. Этого казалось так мало. В августе я уже закончила статью и опубликовала её в чужом издательстве. Псевдоним взяла не относящийся к себе никоим образом. В одно утро мне пришлось ехать на вокзал. Саша подвезла меня до него. — Я обещаю тебе, что о статье узнает весь Питер. — Ты уже говорила об этом. — Да, я знаю. Просто напоминаю. Хочу, чтобы ты знала. Я умею сдерживать обещания! — она несла одну из моих сумок, когда мы подошли к перрону. — Конечно, я верю, что ты сдержишь слово. По громкоговорителю объявили:" Уважаемые пассажиры! Поезд "Санкт-Петербург — Казань" прибывает на станцию..." На станцию прибыл большой зелёный поезд и остановился перед нами. Стали выходить проводницы, спускать мостики. Я уже взяла все сумки и чемодан и стала входить в вагон. Но Рамзай окликнула меня. — Лиля! — крикнула она, и подошла ближе. — я всё ещё люблю вас. И буду любить только вас. Буду молиться за вас! Просить небо за нас двоих, — впервые за долгое время она назвала меня на "вы". Пока я пыталась прощаться, она легко поцеловала меня в щеку. Я смешалась. Это стало какой то неожиданностью. Но я услышала, как говорят:" Внимание! Поезд скоро отправляется!". Я бегло помахала ей рукой и скрылась в тамбуре. Как же было стыдно, что я даже ничего ей не сказала в прощание. Каждый день я вспомнила её, тосковала как то. Но в домашних делах я как то позабыла о ней. Прошло два года. Я вновь поехала в Питер по делам. Внезапно мне вспомнилась Рамзай. В своей старой куртке я нашла ее визитку. Придя по адресу ее издательства, меня встретила добродушная женщина лет сорока. Когда я спросила о Рамзай, она мне всё рассказала. — Александра выпустила под своим псевдонимом статью про Серебрякова. Чиновник такой был. Питер сразу узнал о всех его кражах и ему пришлось уйти в отставку. Сама Рамзай ещё год писала романы. Выпустив последний, она уехала из города. Не знаю даже куда. Сама она ничего не сказала. Я пыталась потом до нее дозвониться, но кажется она сменила номер. Вот оно как получилось. Может это к лучшему? В любом случае, молюсь за нее так же, как она за меня! Прощай, моя прекрасная писательница. Прощай, Саша!