омут

Во мраке этой бездны время будто застыло, замерло. Умом он понимает, что прошло всего пара часов, но по ощущениям — бесконечная ночь длится уже миллионы лет. Тут душно, спертый воздух не то погреба, не то специального укрытия в земле вынуждает дышать загнанно и совсем немного — тревожно. Ему не свойственна паника, но прямо сейчас, учитывая всё происходящее… пора бы запаниковать. Под ладонями дощатый пол, дыра в земле размером три на три или и того меньше, над головой — закрытый деревянный люк в котором прорезаны отверстия достаточные, чтобы проникал прохладный воздух и виднелись куски неба. Их держали в отдаленном месте, скорее всего, где-то на улице. Последний час вокруг не были ни души, так что попытки сторговаться пришлось отставить сразу. Перематывая воспоминания назад, он понятия не имел, как закончит эту ночь: всё начиналось обыденно — задание по защите крупного феодала — миссия ранга А — не то, с чем он или она не смогли бы справиться. Оба были под прикрытием с хенге, одетые невзрачно и вели себя вполне естественно. Анализируя сейчас, стало очевидно, что кто-то заранее был осведомлён о маршруте их передвижения и о том, что два элитных джонина так же будут там, этот некто тоже был осведомлен. Будто бы заранее подготовленные, они воспользовались слепым пятном бьякугана и его тенями, подобрались достаточно близко и сунули пилюлю неизвестного происхождения сначала ему в рот и затем проделали то же самое с Хинатой. Откашляться или выплюнуть просто не дали возможности, задрали головы и вынудили глотнуть, из-за внезапного першения в горле пилюля прокатилась по пищеводу тяжелым комом. Он лишь мельком успел глянуть на Хинату: её глаза закатились, по лицу скатывались крупные капли слёз. Она потеряла сознание, а следом отключился и он. Где-то на краю мелькала мысль, что это ненадолго. Киба должен был напасть на их след и присоединиться к миссии на день позже, так что это действительно ненадолго. Проблема в том, что даже имеющееся время скоротечно утекало сквозь пальцы, потому что оба они были на грани. — Это была странная пилюля, — первое что сказала Хината, едва пришла в сознание. Активировать бьякуган она так и не смогла, однако совершенно твердо сообщила: — Потоки полностью заблокированы. Я чувствую себя так, будто чакры во мне нет и никогда не было. И голова кружится, — оперевшись спиной об стену, она устало прикрыла глаза. Выглядела Хината потрепанной, хотя и он сам не лучше. — То же самое, — мозг неустанно работал на всю мощность. Десятки причин и следствий, а так же заключения и решения калибровались и подвергались тщательному анализу. Среди кучи дерьма набатом выделялась одна мысль: похищение. Для чего и каких целей — было не совсем ясно сначала, но по мере ухудшения самочувствия, он осознавал банальную и абсолютно противоестественную мысль. Даже в мыслях он не решался озвучить нечто подобное, потому что от одной только мысли кровь в жилах закипала таким гневом, будто Хидан восстал из мёртвых. Тем не менее, необходимость как можно скорее принять этот факт и что-то с этим сделать, давила и вынуждала снова и снова прокручивать самые разные варианты решения. В душе звенел леденящий холод. Он себя никогда не простит, если совершит нечто действительно непоправимое. — Хината, — нужда высказать вслух свои предположения и дать ей понять, что именно происходит, заставила его чуть более внимательно всмотреться ей в лицо, хотя во избежание непоправимого он старался даже не дышать в её сторону. Конечно, это не могло длиться вечно. — Я знаю, что происходит. Хината распахнула глаза и взглянула на него непривычно уверенно, всматриваясь в глаза. — Я тоже, — голос её будто звенел от напряжения. Над головой зияло ночное небо. Наверное хорошо, что сейчас лето, иначе они оба едва ли продержались бы дольше, стараясь согреться. Наверное, хорошо, но Шикамару чувствовал, что даже сейчас внутри медленно но верно нечто закипает. — Это отвратительно, — сообщила она и закрыла лицо руками. — Как может кто-то заниматься подобным, будто бы животных на случку сводить, — Хината задрожала от ужаса, в глазах блеснули злые слезы унижения. Шикамару выдохнул. — Немного продержаться и Киба нас найдёт. Ты ведь знаешь, уже наверняка почуял опасность и рыщет, — однако уверенность в этих словах таяла, потому что накатывало осознание: если враг был в курсе всего, то наверняка ему было известно и то, что к ним должно было прийти подкрепление. В одном он был уверен наверняка: пусть они только выберутся отсюда, он порежет каждого причастного на лоскуты и развесит кишки праздничными лентами в лесу Нара. Он не дышал, делал короткие выдохи и прикрыв глаза, упёрся затылком в стену. Под глазами пятнами выделялся силуэт, в нос ударял сладкий запах, а сердце в груди норовило разломать ребра и выпрыгнуть прямо ей в руки. Шикамару гадал, действительно ли это случайность — что в качестве жертв выбрали их, или же, кому-то была известна одна его маленькая слабость? Он боялся даже подумать о втором варианте, но откидывать его было нельзя, потому что все сложилось больно подозрительно. Минуты то замедляли свой ход, да так, что он чувствовал как наверху в траве копошатся кузнечики да сверчки. То летели так быстро, что в летаргии он не успевал почувствовать ход времени. Завис где-то в пограничном состоянии, чувствуя лишь её мерное дыхание и запах. Он всё так же опасался смотреть на неё. Отводил голову и взгляд, закрывал глаза и думал о кишках похитителей, о Кибе и о том, что как выберется отсюда, обязательно сходит в храм и зажжет благовонии. Он никогда не был набожным, но если удастся выйти отсюда морально и ментально, а ещё физически адекватным, то вполне себе станет. Внутри не просто бурлило, внутри стало совершенно невыносимо. Неприятные и постыдные последствия пилюли в виде крепкого стояка и желания, которое буквально разрывало яйца — контроль ускользал из рук. Хината будто замерла, забилась и закрылась, словно пыталась исчезнуть, сделаться меньше и незаметнее. Он был ей до одури благодарен, потому что разговоры сейчас с ней норовили сойти с привычного маршрута добродетели и просто разорвать пространство абсолютно развратным образом. — Это даже смешно, — озвучил он вслух свои мысли. Смешно, что два джонина, одни из сильнейших, оказались в таком унизительном положении. Чёрт возьми, подобным промышляли раньше, во времена Третьего, когда гены играли настолько важную роль, что люди шли на любые ухищрения лишь бы украсть, похитить или присвоить. Лишь бы получить преимущества перед другими деревнями и кланами, лишь бы показать свою силу. Хината ничего не ответила, но дышать стала загнанно и задушенно, будто через силу. Как никогда хотелось затянуться глубже, чтоб аж до фильтра, опаляя легкие отвратной горечью. Где-то на подкорке расцветала мысль: они не могут сопротивляться вечно. — Шикамару, — она заговорила первой, но чувствовал удушье он. Эффект сранных пилюль не был столь безобидным и заключался не только в обоюдном желании. Шикамару чувствовал, как задыхался, сердце буквально норовило выскочить, тахикардия началась почти сразу а сейчас сердце билось так, что боль гулким эхом прокатывалась по всему телу. — Мне больно, — голос дрожал, а головы она так и не подняла. Он потянулся к ней, взял за руку, попутно разглядывая то, как гармонично сплелись их пальцы. Боль перемешалась с наслаждением: руки её были бархатными на ощупь, пальцы тонкими и прохладными. Несколько минут они так и просидели, не двигаясь, едва дыша, каждый в своих мыслях. Хотелось знать, о чём думала она. — О чём ты думаешь? — признаваясь честно, он бы никогда с ней не заговорил о подобном в иных случаях. Вовсе не потому, что она неприятна или же они далеки, как раз наоборот, но на поверхности у них две разные реальности и вселенные, а точки соприкосновения с каждым годом и вовсе становятся менее заметными. Раньше было проще, они все будто пачка лапши в одной кастрюле, варились в этом бульоне из детства и беззаботности. Часто проводили время все вместе и не задумывались о чем-то серьезном, со временем, градус тепла спал, толпа разбилась на группы по интересам, а ещё дальше, и это кануло в никуда. Когда-то очень давно их связывала Ино, затем Наруто, сейчас единственное связующее звено — Мираи. Раз или два в неделю они обязательно сталкиваются у ворот дома Куренай. Хината высадила красные маки вдоль кованных ворот и он переодически поливал их. Иногда они сидели с Мираи вместе, несмотря на то, что Куренай была полностью под попечением клана Сарутоби, она всё ещё была куноичи и её помощь часто требовалась в академии. В такие дни Шикамару молча приветствовал её и чувствовал себя максимально умиротворенным, потому что рядом с ней всегда было комфортно. И хотя встречи эти были частыми, пожалуй, он бы никогда не решился заговорить с ней о чем-то личном, не относящимся к более нейтральным темам. Он был трусом. — Я ни о чём не думаю, Шикамару-кун, — она давно перестала добавлять суффиксы при обращении к нему, это радовало, хотя и переодически чертовски хотелось услышать подобное вновь. — Правда? — он, кстати, тоже не думал о чем-то особенном или важном, лишь о том, как чувствовал бешено бьющийся пульс на девичьем запястье. Она ничего не ответила, но новая волна боли заставила её согнуться и прижать колени к груди. Хината была стойкой куноичи, сильной и уверенной, но едва ли это что-то значило для него сейчас. Шикамару подскочил и уселся перед ней, глядя на бледное лицо и прикрытые глаза, на выступившую испарину на лбу, ему стало тревожно и страшно. — Хината, — несильно сжав её плечи, он хотел привести её в чувства но она внезапно распахнула глаза широко и резко. И глаза, полные боли, отчаяния и такое же зеркальное отражение его собственного желания заставили Шикамару заключить её лицо в свои ладони, аккуратно и едва ощутимо. — Больно, Шикамару-кун, — где-то на дне её прозрачных глаз волной накрывает отчаяние. Такая глупая и такая опасная ситуация, а он бессилен и любое действие в итоге приведёт к разрушительным последствиям. — Мне больно, — и он ненавидел себя, до одури проклинал, потому что глубоко внутри, в самом темном закоулке души, тот, что даже ему не всегда виден, будто уродливые щупальца безликого монстра, проклевывалась радость. Радость, крошечная и едва заметная, но достаточная, чтобы он склонился и заметил, с каким придыханием она распахнула губы и как задержала выдох, заставляя воздух между ними заискрить. Мир вокруг должен разорваться на атомы, чтобы даже пространственные измерения разорвались по швам или же замолкнуть, зачахнуть и выгореть, потому что Шикамару перестал думать о причинах, из-за которых ему нельзя было и не следовало её целовать. Он весь застыл, будто тетива лука задребезжал, вот-вот готовый выпустить стрелу на поражение. Это было так на него похоже: сдаться, потому что смысла сопротивляться он не видел. Оказались ли они в плену, был ли это чей-то план, что будет потом и ещё много-много мыслей исчезли в один миг, потому что было легко признать, что он проиграл эту битву почти сразу. Эта битва с самим собой была заведомо обречена и наверное поэтому он прижался к её губам сначала несмело, нежно, но как только Хината стала отвечать на поцелуй, он будто обезумел, раскрыл рот шире почти заглатывая её в себя. Столько всего хотелось с ней сделать, столько всего хотелось ощутить, но этим праздником руководил не он, и поэтому, когда она оказалась чуть напористой и повалила его на спину, он улыбнулся как обезумевший. Ими руководила похоть, ничего возвышенного, хотя и не ему думать о чем-то подобном. Тяжесть её тела оседала приятным вожделением. Как и всякий человек, Шикамару любил секс, оставался страстным но часто сдавался под горечью бесчувственной отдачи. Его не всегда хватало надолго, потому что желание испарялось, стоило в голове проскользнуть искрометной мысли: не то. Не та. А сейчас, когда он чувствовал как щекочут кончики её длинных волос шею и лицо, легкий восторг заставлял подрагивать и нетерпеливо поерзать. Он выдохнул особенно жарко, когда она стянулся с себя жилет и форменную кофту. Сетчатый топ на бледной коже смотрелся несправедливо прекрасно, руки не выдержали, жадно коснулись груди, очерчивая формы и задевая соски сквозь черное белье. Поцелуй был прерван, она прикрыла глаза в наслаждении, выпрямляясь на нём и возводя голову к небу. Если бы он мог, то наблюдал бы за ней вечность в таком положении, но нетерпение вынудило его сесть, потянуться и вновь голодно припасть к пухлым губам. Не было ни дня за прошедший год, когда бы он ни думал о том, каково это, целовать её. Черты лица Хинаты были острыми, тонкими и будто нарисованными невидимой рукой какого-то скульптура, настолько идеальны. И Шикамару, по природе своей созерцатель, часто засматривался, не разбирая ни единой адекватной мысли в голове. Она первая и единственная женщина, что сеяла хаос в мыслях, хотя в реальности на подобное не было ни намека. В реальности они были так далеки друг от друга, что он даже смирился. Казалось, так и проживет остаток жизни: наполовину мертвый. Пресный. Одинокий и ворчливый. Богатое воображение уже выстроило будущее, в котором он сдох в одиночестве в клановом поместье, пока она счастливо доживала бы старость в кругу семьи. — Шикамару, — позвала она, смотря пугающе прозрачными глазами на него. Похожая на божество, она требовала ответа на свое желание и несильно качнулась, задевая плоть. Из губ вырвалось шипение, а сам он сжал её за талию, придвигая ближе к себе, почти вплотную. Плоть к плоти, чтобы прочувствовать её всю. Руки подхватили упругие ягодицы, слегка сжали и долгожданный стон — услада для него — вырвался из её губ. Ками свидетели, он мечтал быть более нежным, спокойным и ласковым, но реальность подгоняла: где-то в глубине пульсировала очевидная мысль — эта сказка на пару часов, не дольше. Закончится ли эффект пилюли, прибудет ли отряд из Конохи или же похитители, наконец, захотят диалога — этот морок спадёт и тогда им придется сделать вид, что ничего не было. Она отшатнется, извинится и больше никогда с ним не заговорит. А это проклятое воспоминание — единственное, что ему останется. Пелена развеется, но сейчас его подгоняет похоть, опьяняющее желание и он не разменивается, облизывает пальцы чтобы ввести сразу три. — Чёрт! — она настолько мокрая, что пальцы елозят внутри, скользят и хлюпают. Его собственный стон почти резонирует с отзвуком её голоса, он тонкий, звонкий и сводящий с ума. — Хината, — бессилие обескураживает, потому что ситуация, в которой он бы трахал её пальцами, пока она насаживается на них — об этом он и не мечтал. Ее руки скользят по плечам, ногти слегка царапают шею, губами она прижимается где-то на стыке между челюстью и шеей — он ярко ощущает, как она мажет языком. — Пожалуйста, — просит она, длинные волосы липнут к её лицу, глаза полуприкрыты, будто кошачьи. О чём она просит? Он бы хотел узнать, знать все мысли, всё что творится в этой голове. Как сильно она хочет его? Как ей нравится? Спросить можно, но проще сделать и смотреть, поэтому он стягивает с неё брюки вместе с бельём. Она стоит на коленях над ним, в форменных сандалиях и топе, слишком желанна, чтобы размениваться на долгие взгляды, но до боли сложно отвести глаза. По бедру стекает смазка — мокрая, текущая для него. Блядская мечта. — Давай, — Шикамару хрипит, горло село от переизбытка чувств. Собственные штаны едва удается приспустить — руки дрожат. Всякая романтика и проза теряются в разврате отзвуков: он резко тянет её на себя и они оба шипят от влажности, острой и сладкой боли, и наполненности. Между её бёдрами мокро и горячо, так хорошо — на бледной коже даже во тьме можно разглядеть следы смазки. Нос режет от возбуждения — мускус и что-то сладкое, наполняющее рот слюной. Хочется вылизать её, до хрипа выесть её всю. Пару толчков, глубоких, резких, Хината в немом крике сжалась на нем, глаза закрыты, брови заломлены в удушающей сладости. Кончить он не даёт, опрокидывает на спину и оказывается между ног, как и хотел. Между её широких бёдер он чувствует себя великолепно, будто там ему и место. Столько смазки сочится из неё, что лизать — малая часть того, что он может. Он впивается в неё, испивает и высасывает досуха: её крики оглушают, адреналин несется по венам и это подгоняет, ещё больше, дико и грязно, так развратно и хорошо. — Пожалуйста, — она почти плачет, потому что кончить он не дает, не сейчас. Агония, бешеная, пугающая агония, жажда её тела — сердце стучит как сумасшедшее. Это эффект пилюли или эффект его собственного желания? Разницы нет, наверное. Потому что это то, о чём он мечтал и чего хотел. — Шире, Хината, — она дрожит на нем, ноги не слушаются. — Ещё шире, — он руками помогает ей расставить колени широко, пока она садится на него, выгибаясь корпусом вперед. — Давай сама, — Хината послушна. Насаживается осторожно, двигая бёдрами так зазывающе, что руки сами тянутся к клитору. Она вздрагивает, замирает, но продолжает двигаться и двигаться, пока не начинает скользить легко и быстро. Очень скоро Хината сидит на нём, пока он прижимает её к себе спиной: в полубреду они шепчут друг другу обрывки фраз, пустые и неважные. Важно лишь то, как он чувствует её загнанное сердце и подступающий оргазм: их обоих сносит мощной волной так, что стоны оглушают. Отдышка длится дольше, чем должно. Хотя им обоим не составит труда восстановить дыхание. Она поднимается первой: натягивает белье и одежду, морщится от липкости и затем устало приваливается к стене. Шикамару делает то же, но глаз от неё не отводит. В тишине они больше не говорят друг с другом, эффект сранной пилюли заканчивается, похитители не спешат выйти на связь. По его меркам проходит ещё три часа, прежде чем в одной из дыр он замечает собачий нос. Громкий лай пронзает ночную тишину. — Акамару! — Хината соскакивает с места, радостно машет псу и улыбается, когда появляется Киба. С его слов становится ясно, что похитителей успели обезвредить Анбу, их логова разбросаны по всей границе поэтому на поиски было потрачено больше времени. — Ничего ведь не случилось, всё позади, мы успели — гордый Киба приобнял Хинату и широко улыбнулся. — Кстати, слил нас один из чунинов, который работает с Ирука-сенсеем. Ему обещали кругленькую сумму за вашу поимку. — Спасибо, Киба-кун, — она улыбается. Шикамару замирает.

***

Наверное, стоило бы поговорить о произошедшем с ней. В конце концов, это неправильно, делать вид что всё в порядке. Смелости в нём, к несчастью, не так много. В конце концов, что он скажет? С чего начнет и чем закончит? Что он о ней знает, чтобы начинать столь деликатный разговор и затем продолжать существовать в одной плоскости так, словно это пустяки. Да, у шиноби в быту могут быть абсолютно разные и непредсказуемые ситуации. Он знает, что почти все они, так или иначе, имели друг с другом беспорядочные связи: таковы реалии. Слишком часто по лезвии ножа — хочется спешить пожить на полную, взять от жизни всё, а секс — как приятное и вполне сносное дополнение к острым ощущениям. Никаких обязанностей, никаких чувств — сплошное грязное удовольствие. Пожалуй, среди огромного количества шиноби, что жили именно так, свободно и без обязательств перед одним человеком, Хината всегда выбирала другой путь. Преданная только одному, она слишком долго была влюблена в Наруто. Шикамару был искренне рад за друзей, честно надеялся, что никогда не выдаст себя и вообще боялся даже подумать о чем-то непростительном. Дело шло к свадьбе, деревня была настроена положительно, но в какой-то момент они разошлись без лишнего шума, сумев остаться товарищами которые по прежнему дорожили друг другом. Он никогда не спрашивал у Наруто причину расставания, а с Хинатой о подобном и вовсе боялся и не смел заговорить, но порой любопытство сжигало его. Возможно, Ино или Сакура знали причину, но слишком гордый и считавший сплетни гиблым делом, он не хотел спрашивать. С тех пор Хината не была замечена с кем-то другим, как и сам Наруто, а мысли Шикамару давно перестали блюсти прежнюю субординацию — легко пересечь черту, когда нет ограничений. К его разочарованию, Хината избегала его. И это объяснимо, понятно, логично, но немного злило и даже обижало. Она попросту не давала возможности хотя бы извиниться, вычеркнула его из собственной жизни. Перестала появляться у Куренай, как и перестала брать задания лично: теперь вместо неё задания забирала Ханаби, а отчёты она присылала птицей. Слишком подозрительное поведение для той, кому, вроде как, все равно. Поймать её удалось только на пятничном рынке: любовь готовить и выбирать свежие и лучшие продукты, её привычка о которой он знал очень давно. Черная макушка показалась издали сразу, Шикамару ринулся в толпу и едва успел схватить её за руку, прежде чем она успела снова сбежать, как только завидела его. — Шикамару… — не то предостережение, не то просьба, чтобы он не затрагивал произошедшее. С отчаянным, мстительным удовольствием он наблюдал за её выражением лица, оно было испуганным и немного взволнованным. Толпа гражданских медленно обтекала их, среди прохожих по периметру слепым пятном ощущалось чакра Анбу, которые следили за рынком. Зная, что в скором времени эта встреча может дойти до ушей Хокаге, он поспешил покинуть площадь вместе с ней. Ещё не время, сначала нужно разобраться между собой. — Идём. Она не стала сопротивляться, не вырвала руки. На какие-то доли минуты ему показалось, что она, как и он, ни за что, никогда не забудет того, что случилось между ними. Говоря с собой откровенно, Шикамару сходил с ума стоило лишь вспомнить, как она текла и как стонала. Воспоминания об этом заставляли волосы на затылке шевелится, а челюсти сжаться сильнее. Снова и снова проваливаясь в эти воспоминания, он терзал себя ежеминутно. Привести её к себе в апартаменты было ошибкой, могло бы обидеть, неправильно дать понять ситуацию. В сущности, что бы она ни подумала, так и есть, так и было: он хотел её, желал её и сейчас, когда она смотрела на него вот так, загнанно и чуть нахмурив тонкие брови, совсем не хотелось разговаривать. Хотелось целовать. — Давай сделаем вид, что ничего не было, забудем обо всем, хорошо? — тонкий голос подрагивал. Шикамару видел её насквозь: она дышала загнанно, тонкие пальцы не знали за что схватиться, спиной она уперлась в дверь. — Хорошо, — его собственный голос хрипел. Пришлось прочистить горло и прикрыв глаза, вытащить сигарету. Это нервировало, будто рулетка какая. Пан или пропал. Играть с чувствами — точно вне всякой логики, правил и принципов, но с ней или так или никак. Либо он получит всё, либо ничего. — Только, — затяжка помогла сбросить напряжение. Нервные окончания расслабились, когда в лёгкие попал тяжелый осадок никотина. Он выдохнул в сторону от неё. — Я кое что проверю, хорошо? Это быстро, совсем не больно, — он точно спятил. Кого и на что он уговаривает? Повезёт, если не вдарит сразу мягким кулаком. Сигарету он зажимает между средним и указательным, несколько секунд смотрит ей в глаза, Хината ничего не отвечает, но ему не нужен очевидный ответ. Наклонившись, Шикамару целует. Выдыхает остатки дыма ей в губы, Хината нисколько не морщится. Блядские девичьи уста сладкие настолько, что он не контролирует себя, начинает посасывать то нижнюю, то верхнюю. Языком обводит и проникает всё глубже, до самой глотки. Одной рукой цепляется за девичью челюсть, удерживает и тянет к себе с нескрываемой жадностью. Ни капли осторожности, тактичности. Куда уж, слишком испорченный. Хотя, он уверен, им обоим в лучших традициях клановых правил были вбиты определенные правила под корку, разврат в постели не допускается: оскорбительно, унизительно и мерзко. Хината не отталкивает и с каждой секундой его напора, отвечает все смелее и смелее. Абсолютно неправильно. Она не должна, но отвечает, тонкие пальцы проводят по затылку, оглаживают скулы и он прижимается к её ладони, отрывается ненадолго от губ чтобы заглянуть в глаза. — Правда забудем, Хината? Она молчит. Не уверена, нерешительна, и это ранит. — Я не хочу. Не проси, — будто капризный генин, не понимающий очевидного. Пусть так, он будет капризным. Ей ведь нравится, ей хорошо. Губы находят бледную кисть, язык мажет по россыпи тонких вен под кожей, она так хрупка, что можно ощутить как бьется пульс. — Не проси, Хината, — эхо собственных слов теряется, потому что сдерживать себя не хочется. И снова поцелуй обжигает лёгкие, плавит мозги и тело. Сладость её губ абсолютная, он такого никогда не знал, не пробовал. Хината сдаётся. Обнимает, слегка улыбается сквозь поцелуй и качает головой, когда он тушит сигарету в цветочном горшке, что примостился у входа. — Проходи, — страшно отрываться от неё, будто сбежит, Шикамару крепко держит её в своих руках, тянет в гостиную. Убранство в этой квартире вполне приличное, потому что этим занималась матушка. Дорогое бра, бархатное покрывало и тяжелые плотные шторы — не в его вкусе, но женщина настояла, а он не особо сопротивлялся. Что ж, теперь это имело смысл: приводить Хинату куда-то, что могло бы не соответствовать тому, в какой среде она выросла… не хотелось. Она была куноичи, ей была знакома полевая жизнь, она бывала в самых отвратных местах этой страны. И всё же, она была той, кто сводил его с ума. Она была той, кому он хотел отдать все самое лучшее что имел, в том числе и себя. — Шикамару-кун, — она сидела, уложив голову ему на плечо. — Я тоже не хочу забывать, — призналась и улыбнулась. — Тогда зачем попросила? — наверняка это что-то из разряда «не хотела причинять неудобства». — Разве ты не помолвлен с Темари-сан? Он удивлённо вскинул голову, чуть отодвинулся, смотря ей в глаза. — Что за чушь? Кто это сказал? Хината улыбнулась ещё шире и отвела взгляд в сторону. — Ну, среди куноичи был такой слух, вот я и подумала. Шикамару усмехнулся, притянул её снова к себе и уткнулся носом в шею. — Бред, Хината. Нет никакой Темари, никого кроме тебя нет. — Ты что, сплетничаешь обо мне? — приятно осознавать, что в какой-то момент она с кем-то говорила о нём, слушала сплетни о нём. Черт возьми, это действительно приятно. — Прекрати, — ей было щекотно, потому что он посмеивался ей прямо в ухо. Она не переставала улыбаться, смущенная, не знала куда отвести взгляд. Ему было хорошо. Впервые со смерти отца по-настоящему хорошо.