Дать больше, чем имеешь

Что Феникс мог дать этой девочке? Разочарование и пессимизм, цинизм, знание наизусть симптомов депрессии? Горечь и взгляд исподлобья, особый тон голоса — жёсткий и злобный, тревожность и бессонницу, курение ото всех втайне и редкие рандеву с алкоголем, безвкусным и бесполезным, давно не берущим тоскливую грудь и больное сердце Феникса, с лёгким, альвеолы которых держатся не из последних — просто из финальных сил, окончательных, альвеолы, ещё не лопнутые людьми безразличными и равнодушными? Что он может? Показать, как распрощаться с профессией мечты — мечты всей жизни — ради профессии, полюбившейся впоследствии, а в конце концов отнятой безжалостно, как и всё прочее, до неё? Сегодня он смотрит на неё. Он ей ничего не должен. Её папаша сбежал, бросил её на произвол судьбы. Наплевав на её чувства, на то, что с ней будет после. С кем она будет и где. Наплевав. И Феникс не понимает, что ему делать. Он второй раз в жизни падает в бездну. Но в студенческие годы он выполз, цепляясь отчаянно за Мию, которая держала терпеливо, и даже после всех его истерик и слёз, после его периодических запоев — апатичных, депрессивных и алкогольных — она вытаскивала, не журила, но говорила, что Феникс нужен и ценен. И он на этом рыдал. Он курит и не спит, так же, как и тогда. Не за кого держаться сейчас. Некому поплакать в плечо, никто не станет с ним возиться и выслушивать, терпеть не днями, месяцами, терпеть все его закидоны и проблемы, перепады настроения и состояния, все его боли и болезни, психосоматические и хронические, болезни, которым нет конца и края, потому что он очевидно выиграл в генетической гонке. Феникс никогда — никогда — не хотел быть отцом. До усрачки боялся. Стать таким, как они. Совершить те же ошибки. Он не хотел портить жизнь, душу, судьбу. И он читает, он ищет ближайшее отделение органов опеки, он изучает процедуру, которая предстоит ему и Трюси. Он пару дней с ней живёт в офисе пустом, безмолвном. Он не живёт уже пару дней. — Трюси, — он запинается. — Да? — она смотрит жадно и добродушно, невинно и любопытно. Уже с затаённой грустью на дне карих глаз, блестящих и живых. Феникс узнаёт этот взгляд. У него был такой же. Пока он был ребёнком, пока нужно было поддерживать вид благополучия и идиллии, пока он на инстинктивном уровне чувствовал, что нужно улыбаться, когда хочется рыдать и больше никогда не возвращаться домой. К этим людям и стенам, пропитанным болью и страданием. Он не хочет видеть такой взгляд у ребёнка. Он не хочет видеть отражение себя, потому что на своём опыте знает, как больно тогда жить, в вечной борьбе, борьбе на все два фронта — с собой и с окружающими. С одним человеком, которым являешься ты сам, и с остальными восемью миллиардами, которыми ты не являешься. Он ей в глаза смотрит и задыхается, не может вздохнуть. Как, глядя в глаза, сказать, что они завтра идут в органы опеки, после которых в офис вернётся Феникс один, а Трюси определят в какой-нибудь детский дом? Как, глядя в глаза, сказать, что бросаешь её? не потому, что ему хочется, потому, что ему невыносима мысль навредить ей, взять ответственность и проебаться, опять, и опять, и снова. Потому что маленький Феникс, лёжа на животе и зарывшись куда только можно — лицом в подушку, полностью — в одеяло, плакал беззвучно и клялся никогда так не делать со своими детьми! потому что маленький Феникс съёживался от взгляда матери, отца, потому что улыбка его меркла быстро и бесследно, оставляя лишь неправильную бледность на детском лице. потому что маленький Феникс, как бы ни старался, всегда всё делал не так, как надо, потому что он отвратительный, и жестокосердечный, и сволочь. потому что мать не применёт ему об этом напомнить. потому что у отца к маленькому Фениксу один лишь разговор — болезненный. Потому что Феникс до двадцати лет вздрагивал от чуть повышенного тона, трясся, когда его имя называли и окликали его, ведь что он натворил, где напортачил в этот раз? простите, ему очень жаль, он не хотел!.. Он от Трюси отвернулся медленно, едва не со скрипом воющей вечно шеи. — Ты бы… чего ты хочешь? — Я не против поесть… а ещё у тебя тут очень серо и пусто, это надо исправить, и… — она затихла, когда Феникс на неё мимолётный бросил взгляд. Печальный и понимающий. Грустный и тоскливый. Она такого никогда не видела. Никогда не встречала такого человека, полного лишь боли. Она знает, о чём он спрашивал. Она знает, что он знает, что она притворяется. Оживлённая речь, улыбка идеальная, всегда идентичная вплоть до миллиметров, на которые приподняты кончики губ. — Ты бросишь меня? — тихо. Феникса почти трясёт. Почему одно за одним накатилось, и всё — исключительно такое? Выбрать худшее или самое худшее? Дилемма существования «меньшего» зла, дилемма за дилеммой, в которых что ни выбери — везде провалишься. — Нет, — что он сказал?.. Он не хотел, он не хотел. он не готов! Он не может. Но робкое объятие, обхватывание его правой руки ручками тёплыми, маленькими, то, как она, тёплая и живая, прижалась к его руке, прильнула опасливо, но с надеждой безграничной, истинно детской, такой, какая у него, наверное, когда-то тоже была — около двадцати лет назад, давно и неправда, давно настолько, что вспомнить невозможно. — Завтра пойдём в органы опеки. Оформим удочерение. Его хватает лишь на короткие обрывистые фразы, отрывки и малейшие крупицы того, что он хочет сказать на самом деле. Но ведь не восьмилетнему ребёнку? Не *его* же восьмилетнему ребёнку? Что Феникс сможет дать этой девочке? по крайней мере, он обещает себе, где-то глубже вербального пустословия, где-то в глубине, сидя на душе, что даст ей больше, чем имеет сам. Чем имел когда-либо. Чем когда-либо получал он сам.