Духовный Целитель

Он лежит в кровати уже почти сутки и умирает от апатии. Кажется, она проела ему всë тело насквозь. Ну, пожалуй, жаловаться нечему, хотя бы фрустрация не против провести с ним время. И ещё кое-кто. Но не сегодня. Сейчас этот кое-кто сидит у себя дома, а если быть точнее, если верить его словам, сладко спит и видит десятые сны. Он очень сильно устал. По крайней мере, он так написал в личных сообщениях. – Серж, может погуляем сегодня? Я уже конкретно так заебался сидеть дома. Ну лето же. Пойдëм – Неее, не могу. Я пиздец хочу спать, всю ночь не спал – Какого хрена? – Не задавай лишних вопросов. Я пошëл спать Да да, вот снова лето и всë то же самое. Как по кругу. Режим Сержа сбит так, будто он никогда и не имел понятия о том, что такое здоровый сон. Сложно поверить, но ещё неделю назад этот человек как штык вставал в 7 утра. Каждый день. На какую-то типичную для подростков подработку, по типу раздачи листовок, развешивании реклам и прочей фигни. О нет, он не подросток. Тридцать лет уже не за горами. Но теперь ему изрядно поднадоела такая халтура, так что он находится в «бесконечном поиске работы», играя по ночам в игры и смотря какие-то плаксивые сериалы. Тот ещё ребенок в душе. Дружба с Дароном завязалась всего-лишь полгода назад, но уже стала очень значимой в жизни обоих. Они не отличаются особенным стëбом по отношению друг к другу, как это часто бывает в мужской дружбе. Они всегда были понимающими друзьями, но особо сентиментальными их не назовешь. – Ну Серж, блять! – Ты ещë здесь? – Мне так скучно, я щас сдохну Вскоре Дарону стало понятно, что друг улетел в большое и загадочное измерение снов, так что придется продолжить лежать и пропускать драгоценное лето в одиночку. Так же, как он делал последние несколько часов этого вечера и вообще каждого вечера прошедшей летней недели, как только стартовали каникулы. Казалось бы, выпускник наверняка в идеале должен отличаться некоторой самодисциплиной, но эта самая дисциплина задолбала его настолько, что данное его состояние можно назвать обычным отдыхом от правил. Так или иначе, такой отдых Дарону не приходится по душе, но отсутствие всякой моральной силы вынуждает его каждый свой день проводить с куском пиццы, на кровати, напротив телевизора. А теперь, сейчас, в десять часов вечера, пока в городе ещё не до конца стемнело, захотелось поднять свою жопу и всë таки прогуляться. Но одному – точно нет. Скучно, мерзко и грустно. Кажется, придется проигнорировать это единичное вдохновение к жизни и продолжить жить так же, как и всегда. Во всяком случае, как и каждым летом. Но если всякий раз апатия была сильнейшим ядом, который проедал тело и разум юноши, сегодня на него нашло кое-что другое, что смогло справиться с Дароном куда лучше и проще, чем какая-то апатия. Что это? Может быть, одиночество? Оно всегда в той или иной мере присутствует в нëм, но обычно не заходит за ту черту, при которой тактильный голод заставляет его мелко трястись. Стоит только взять любимую плюшевую игрушку и ухватить её руками, тут же этот тактильный демон покидает тело Дарона. Сейчас что-то не то. Игрушка прижата к самому его сердцу, ноги смяли одеяло, и, казалось бы, все условия для наилучшего самочувствия предоставлены, вот только внутреннего «демона» это уже совсем не впечатляет. – Что со мной? – круглейшие на свете, но всё ещё без намека на удивление, его глаза смотрели то на правую руку, то на левую. Должно быть, если игрушка и любимое тёплое одеяло не избавили юношу от бесящей трясучки, дело не в одиночестве? Кажется, в этом и кроется его предположение. – Я вроде не голоден. Или? Ну нет, я же совсем недавно сожрал огромный сет роллов. – Этот человек всё ещё пытается определить причину негодования своего организма, пока его начинает трясти ещё сильнее. – Да что это, чëрт возьми, за дерьмо? Может мне холодно? Да нет, нихуя, на улице тридцатник градусов жары! – Почти уже отдаваясь произволу судьбы, Дарон нервно выдохнул и предпочёл оставить всё как есть, поскольку ему даже в голову придти не могло, что с ним происходит. Ещё чуть-чуть и он поверит, что сходит с ума. Но ещё раньше этого он с огорчением обнаружит, что не только руки сходят с ума – ноги тоже мелко затряслись. Он готов поклясться, что в следующую секунду точно подумал бы, что ему грозит нечто вроде смерти, так что готов был взять в руки телефон и начать набирать заветный номерок службы спасения или скорой помощи, но до его воспаленного мозга дошло осознание. Возможно, не самое гениальное, потому что оно практически очевидное, но, тем не менее, осознание. Того, что это не лихорадка или голод, не холод или жар, а то, что было перед носом с самого начала. То, из-за чего он крепче сжал игрушку и смял в ногах одеяло. Грëбаный тактильный демон! – Ну и какого хрена? И что мне теперь делать? – Стоило только закрыть глаза, как одним мгновением ему представилась картина, на которой он берёт за руку красивую статную девушку с блестящими на свету каштановыми волосами, как тянется к ней, чтобы та чмокнула его в нос, а затем обняла его крепко крепко, почти ломая худые Дароновские рëбра. Кажется, это помогло. По коже и в самом деле пробежали мелкие мурашки, а конечности и вовсе перестали трястись. Не радует только одно – такой эффект не задержался на нём дольше, чем на секунду. Стоило открыть глаза и перевести внимание на тот же самый телевизор, как Дэр с ужасом обнаруживает, что руки пуще прежнего дрожат, словно он барабанщик метал-группы, хотя всегда был гитаристом. – С меня хватит! – Полным решительностью голосом вскрикнул Дарон, так и не понимая, что ему делать. Будь рядом хоть кто-то, ему мгновенно бы стало лучше. Но он живёт один. – Если я сейчас не обниму кого-нибудь живого, я сдохну, ëбаный в рот! – Сорвался он, без понятия, что делать. Осталось только звонить по выученному до дыр номеру лучшего друга, чтобы любой ценой его спящую жопу тут же взбодрило и принесло к нему домой. Наверное, высказаться не помешало бы, да и сильная неловкость всë ещё была сильнее, так что разговоры, пожалуй, остаются на высшем уровне того, что он смог бы себе позволить в отношении Сержа. Другими словами, обнять Танкяна он не решится, потому что стесняется показать свою уязвимость, ведь всегда создавал в его глазах впечатление человека-бунтаря. Но выговориться однозначно нужно. Вот, он взял телефон и тут же будто был услышан, хоть ничего и не сказал. Лишь почувствовал, что ему нужна поддержка, она тут же дала о себе знать немного пугающим путëм. Звонок в дверь. – Кто бы там ни был и чего бы он не хотел, пусть проваливает нахрен, потому что я по-настоящему охуеваю от своей жизни! – Должно быть, он сказал это для себя, но так громко, что стоящему по ту сторону входной двери эта речь была отчётливо слышна. – Дарон! Твою мать, открой ты уже. – Звонок двери разрывался от настойчивого импульсивного поведения человека, точно разгневанного, поскольку он всегда ненавидел ждать даже самую малость. Хоть и сам всегда опаздывал, но терпеть что-либо сам не любил никогда. Как неожиданно, но пришёл Серж. Дверь мгновенно распахнулась и хозяин квартиры поприветствовал незваного, хоть и жданного гостя. – Что ты тут делаешь? То есть... Извини. Просто ты так неожиданно пришёл. Я немного в растерянности. Я только только хотел тебя набрать, но ты пришёл сам. Я как жопой чуял! – Проходя обратно в царство тишины и повисшей в воздухе болью – в свою любимую и родную комнату – Дарон пустил гостя в дом. – Это я словно жопой чуял, а не ты. Мне приснился кошмар, что ты позвонил мне пятьдесят раз. – Не успел Серж договорить, как Дарон во имя самоиронии пустил сердце холодящий смешок. – Да послушай ты! Конечно, я бы обрадовался от такого внимания в свою сторону, но я начал переживать, что у тебя что-то стряслось. Перезванивал, прямо во сне – ты трубку не брал. Я проснулся и ахуел от жизни. И, как истинный тревожник, предпочёл нужным проверить, живой ли ты здесь вообще. – Я понял. Спасибо, что пришёл. – Как дела хоть? Расскажи. Вроде ты и так собирался меня позвать? И почему тебя трясёт, как каштанку? – Ничего не трясёт меня. Хотя блять, кого я обманываю? Ладно. Я поэтому и звонил тебе. – Дарон коротко ответил, ложась обратно в кровать, в самую привычную позу, ту, что на правом боку, что мгновенно возникает вопрос, как его матрас еще не просел под ним? Но больше вопросов, конечно, вызывало его состояние. Серж задумчиво слушал, блестящими глазами смотря в глаза напротив, так, что Дарону было сложно сформулировать свои мысли должным образом. – Ну, у меня просто высокая температура. Ничего особенного. Но мне как-то хуëво, так что думаю, если ты побудешь рядом, будет гораздо лучше. – Он дал ясное видение на ситуацию, которой вовсе не существует. Вернее, она есть, но в корне отличается от того, что он только что сморозил Танкяну в лицо. Что он творит? Почему не может высказаться, раз так в этом нуждается? Почему соврал? Растерялся! – Тебя трясёт, так что неудивительно, что тебе хуëво. Не думал, что когда-нибудь скажу тебе это, но да, тебе нужен постельный режим. Имей ввиду, не будь ты болен, я бы никогда не посоветовал тебе лежать и проëбывать свою жизнь, как ты это делаешь обычно. Хотя я делаю так же, так что я и себе не рекомендовал бы такой образ жизни. Но сейчас тебе он просто необходим и... – Он проговорил бы еще миллион слов об одном и том же, но собеседник перебил поток его нескончаемой речи. – Мне не это необходимо, блять. – Вырвался ответ, после чего Дарон хлопнул себя по лбу и продолжил. – Тьфу. Ну, не бери в голову. Продолжай. – Так, а что тогда тебе нужно? – Изогнув бровь, он задал вопрос, ожидая немедленного ответа, но его не последовало. – Ну чего ты молчишь? Мне следовало задать тебе еще пару вопросов, прежде чем делать вывод, что тебе нужно, а что нет. Так что лучше скажи сам. – Серж сейчас общался так, что услышал бы кто-нибудь посторонний его размышления, точно подумал бы, что он врач. Кажется, в глубине души именно к медицине его и тянуло. Даст бог сил, он ещё вернется к мысли о том, стоит ли поступить в медицинский институт? – Да вот думаю, что мне скорее нужны таблетки, а то температура какая-то подозрительно высокая. Может, лихорадка? – Конечно, он не умеет врать. Если это сделать и получается, то довольно редко. – Какой-то ты странный. – Тут же рука Танкяна накрыла чужой лоб, который не оказался горячим от слова совсем. – Я, конечно, понимаю, что по лбу судить о температуре в корне неправильно, но если бы она у тебя была особенно высокой, и упаси Боже, если бы это была лихорадка, я уверен, твой лоб не был бы таким холодным. – Блять, Серж, скажи мне, я через восемь лет буду таким же умным, как ты? Будто ты старше меня на все пятьдесят. – Просто я знаю тебя, как облупленного, только мысли читать не умею. Скажи уже, что с тобой происходит? – Ну... – Говори. – Заебëшь же! Ладно. – Отвернувшись в сторону стены, точно сверля еë взглядом, Дарон нервно выдохнул и продолжил. – Я и сам сто раз ахуел, прежде чем понять, что и почему со мной не так. Меня может трясти от холода, голода, жара, а в крайнем случае, а если быть точнее, прямо сейчас... От наркоты. Я накурился как тварь. – Дарон! Не пудри мне мозги, я знаю, что ты никакую траву не куришь. Просто скажи, что с тобой? Все мы люди, я пойму тебя. – Да блять, у меня тактильный голод. Ты рад? – Кажется, даже Сержем на физическом уровне ощущалось, как сжалось сердце Дарона, а на щеках провалившего миссию обещанного себе молчания человека выступил красный румянец. – Я рад, что ты наконец-то сказал мне правду. Но от того, что тебе плохо, я,само собой, не захлëбываюсь от счастья. – Вместе с волнением за друга Танкяну даже в каком-то плане пришло облегчение, что друг, всё таки, сказал правду, и что у него не случилось чего похуже. Серж каждый раз вытягивал из него правду с помощью одной и той же учитываемой им информации. Каждый раз, когда Дарон врëт, он звучит неубедительно, а затем, куда убедительнее выдвигая новые аргументы, он врëт, и когда в конце очередного ответа он произносит своë коронное «Ты рад?», сразу становится понятно, что говорит правду. Его психология либо безумно проста, либо Серж очень увлёкся, обращая внимание на такие мелочи. – Но ты так и не сказал мне, что именно тебе нужно? – Слова его звучали, как издевательство. – Ты сам как думаешь, что нужно при такой проблеме? – Может, обнимашки? – Ну типа того. Раньше мне всегда помогала мягкая игрушка, и это дерьмо быстро заканчивалось, но сейчас оно будто вцепилось в меня и не отпускает. – С ощутимым раздражением Дарон открывал Сержу глаза теперь уже на реальную действительность ситуации, пока его руки по страшному трясло, а ноги, вероятно, тоже, но слава богу они не заставляли сердце Сержа обливаться кровью, так как вид на них был закрыт одеялом. – Не знаю, что мне делать. Никогда бы не подумал, что я такой чувствительный. – Ты человек. И это нормально, что тебе хочется, ну, что-ли, человеческого тепла. Для этого не обязательно быть особенно чувствительным, поверь. – Спокойным, словно колыбель, голосом Серж усмирял эту жгучую жилку страха в крови Дарона, и лëг на кровать в ту же позу, что и друг, на боку, только напротив него, лицом к лицу, заключая его в крепкое объятие, сравнимое с глотком свежего воздуха. По телу Дарона словно шибануло током на 220 вольт. Как приятно, когда тебя касаются. Он вот-вот растает, как сливочное масло. – Что ты делаешь? Серж, не стоит. – Жертвуя единственным и последним «воздухом», но не имея никаких сил, Дарон пытался отстранить руки Сержа, но, в конце концов, сдался, отвечая на объятие взаимностью. – Ну иди сюда, мой хороший. – Дополнив ласково свой «курс лечения», «доктор» прижал Дарона еще крепче, нежно гладя его по спине одной рукой, а второй мягко сцепившись горячими ладонями. Прошла секунда, прежде чем «демон», наконец, покинул тело бедного юноши, и дрожь сошла на нет, словно еë вовсе не было. На лице Малакяна мгновенно расцвела большая долгожданная улыбка, пока его друг продолжал гладить его по спине, одаривая своим теплом его холодную до ужаса душу. – Знал бы ты, как я люблю обниматься! Никогда бы не подумал, что ты тоже. Очень жаль, что я узнал об этом только сейчас. Обещаю, без внимания ты теперь не останешься. Скажи тактильному голоду «прощай» и шли его нахуй. – Серж немного иронизировал ситуацию, но он безумно прав. – Блять, Серж, спасибо, что ты есть. – Младший уткнулся головой в теплую грудь, за которой прячется большое доброе сердце. – Я не знаю, с чем сравнить то, как мне сейчас хорошо. Просто спасибо, что ты рядом. – Почти слезились его глаза, пока он, отрывая от души последние слова, потому как никогда не приходилось раньше говорить эти элементарные вещи, которые в хорошей дружбе как само собой разумеющееся, следовал примеру старшего, решив положить руку ему на спину, но немного промахнулся. Рука его упала на пушистые кудри, щекочущие пальцы гитариста до странных и неожиданных, бешеных бабочек в животе. Теперь юноша, словно его ошпарили горячей водой, откидывает руку в сторону. Он ещё никогда не позволял себе дотронуться до этих локонов. Во всяком случае, раньше в этом не было никакой необходимости. – Что это было? – Вопрошает Серж, но, несмотря на весь уровень удивления в его голосе, закрывает глаза. – Да ничего такого. – Стараясь не умереть в собственных эмоциях, теперь уже аккуратно Дарон снова положил руку на спину Сержа. После такого бесконечного периода длиною в жизнь, без объятий и прочих форм телесного контакта, Малакяну вообще не хотелось отпускать друга из своих цепких рук. Очень хотелось не останавливаясь гладить его в ответ. Что за фигня нашла на его разум этим вечером, не оставляя ни выбора, ни намëка на пощаду, останься он один на один с самим собой? Фигня фигнëй, но избавляться от неë безумно приятно. Но почему вместо рук теперь колотится сердце? Почему пальцы Дарона всë таки поднимаются выше, цепляясь внутрь мягчайших волос? И чëрт возьми, почему от касания о его волосы бабочки снова проедают желудок? Серж, как настоящий друг, заботится о Дароне, а тот лежит, балдеет, позволяет себе и своим несчастным пальцам трогать его драгоценные волосы. Так не пойдëт. Очень стыдно. Во всяком случае именно такая картина действительности видима Дарону. Серж же абсолютно не против того, чтобы друг делал всë, с помощью чего ему может стать лучше. Пусть хоть тискает эти волосы. Он и сам часто оказывается несчастной жертвой кожного голода. Вот только бабочек у него никаких нет. Они на друзей, как правило, не распространяются! А о бабочках Дарона никто, кроме него, не знает. Они хоть и неконтролируемые, но, слава Богу, невидимые. Или? Посмотрев чуть ниже, Дарон с облегчением выдохнул, ведь ситуация всë ещë поддаëтся контролю. Вот только ему не поддаются руки, которые ласково трогают пушистые, как вата, волосы Сержа. – Тебе уже лучше, мм? – Спросил он бархатным голосом у почти засыпающего Дарона. – Конечно лучше, о чем ты? Ты лечишь меня. Без таблеток и микстур. Ты лечишь меня собой. – Я очень рад, что всë так. – Всегда заразительная улыбка до ушей не заставила себя долго ждать. – Я очень рад, что смог помочь тебе. Честно сказать, ты тоже очень помог мне. Ну, как ты помнишь, я тоже без обнимашек далеко не укачусь. – Уткнувшись носом в волнистые волосы, отметил Серж. Через пару секунд он чмокнул раскрасневшегося Дарона в макушку. – Я люблю тебя, друг. Я очень ценю наше общение. Пусть я и звучу очень приторно, я просто говорю тебе правду. Все друзья когда-то хотят сказать об этом друг другу, просто многие довольно слабы для этого. А я не люблю молчать, когда мне есть что сказать. – Я ценю тебя не меньше. Наверное, если бы не ты, я бы остался среди тех людей, которые до последней секунды своей жизни не решились бы сказать подобные слова. Ты лечишь меня и от слабости. Что за магия? – Я сам не знаю. Но если никогда не пойму этого, не пожалею. Мне не хочется знать ничего лишнего, когда всë хорошо. Если оно есть, что-то хорошее, значит ты это заслужил. Если я отдаю людям добро, значит они его заслужили. – Ничего лучше душевной терапии с тобой быть не может. – Он всë ещё вещал смущëнно, и на мгновение застыл, ещë держась за локоны впереди лежащего и другой рукой ощущая тепло его ладони. – Этого и вправду много, но, кажется, я никогда не смогу насытиться этим. – Тогда у меня есть еще один секретик, если это можно так назвать. С его помощью, полагаю, тебе будет ещё лучше. – Интригует, как может, как будто хочет навести суету или то, что он сейчас скажет, действительно непросто сформулировать и впоследствии озвучить в нормальной человеческой форме. – Серж, хватит тянуть кота за яйца. Я тебе как своему личному врачу доверяю. Что за секретик такой? – Как ты, наверное, знаешь, тактильный голод такая хуйня, от которой можно избавиться объятиями, но не только ими. От него особенно хорошо помогают поцелуи. Я могу поцеловать тебя. В губы. Конечно, по дружбе. Ради того, чтобы ты чувствовал себя лучше. – Так, подожди. Ради меня? А сам то хочешь этого? – Ты меня недооцениваешь. Если бы не хотел, я бы не предложил. – Я согласен. – Закрывая глаза , ответил Дарон, точно ожидая инициативы со стороны Сержа. Последний уже и сам словил дрожь в кистях, но еë можно обосновать боязнью сделать что-то не так или тем, что он сейчас особенно сильно нервничает. Так или иначе, он берёт инициативу на себя и обжигающими сердце и лицо губами касается сухих, пропитанных одиночеством губ Дарона, переворачивая его на спину и аккуратно устроившись на его груди. Перед глазами Малакяна попыло всë, несмотря на то, что те были закрыты. Воздух словно запах любовью, стал свежее и превратился в живой окситоцин, стал поглощаться особенно много из-за учащенного дыхания обоих. Слава Богу, есть нос, так что эти двое не задохнутся, а если и посмеют, то скорее от нехватки друг друга, чем воздуха. Серж теперь стал чуть смелее, превращая обычный поцелуй в французский, аккуратно лаская язык Малакяна своим. Одной рукой он всë ещё держал Дарона за руку, а второй в ответ зацепился за его шелковистые длинные волосы, точно так же, как и Дарон сейчас сходил с ума от кудрей любимого друга. Кажется, счёт времени был потерян, и последующие минуты две по ощущению прошли за секунд пятнадцать. Одновременно распахнув глаза, они точно взаимно продемонстрировали свои души, чувствуя нечто сравнимое с двумя зеркалами, установленными друг напротив друга. Не даром глаза называют зеркалом души. Ощущение, не поддающееся словесному описанию. Смотря в эти глаза, Дарон не смог контролировать свои чувства, снова ловя себя на чëртовых бабочках. Хочет Серж или нет, его настигает та же самая судьба. Спустя ещё несколько секунд они всë таки отстранились. – Это было потрясно. Ты целуешься как... Я не знаю, с чем и сравнить. Но я в восторге. Я не ожидал. В тихом омуте черти водятся, не так ли? – С некоторой укоризной в словах Дарон нарушил тишину, поддаваясь быстрой одышке. – Правда? Тебе понравилось? Не буду врать, ты тоже ничего так целуешься. – Не пизди мне в лицо. Я отдал свой первый поцелуй тебе, только что. Я не умею хорошо целоваться. – Что? Я забрал твой первый поцелуй? Не может быть, чтобы у тебя не было девушки. Откуда ты умеешь целоваться тогда? – Не скрывая удивления, Серж задаëтся вопросом. Довольно забавно получилось. Если в тихом омуте Сержа водятся черти, научившие его целоваться, то в бунтарском омуте Дарона водится светлая, как раннее весеннее утро, невинность, наличие которой не мешает находиться в той же тарелке тем же самым чертям, провоцирующих тактильность на стремительный рост, а поцелуи на звание быть особенно сладкими. – Ничего я не умею, не ври. – Было видно, как он скрывает смущëнную улыбку. Всë таки, не такой уж он и бунтарь. Либо же все бунтари в той или иной мере являются обычными людьми, требующими обычного, но ценного, как плáтина, внимания. – Либо ты уже сосался, либо у тебя прирождëнный талант. – Может потому что в моëм состоянии целоваться куда вкуснее? А ел ли ты вяло, когда голоден, и когда тебе действительно вкусно? – Его ребяческие объяснения издалека были похожи на фразу «Я делал это с любовью и был искренним с тобой», но это было сложно хотя бы признать самому себе, тем более сказать Сержу в лицо. – Я тебя понял. Ты скажи хоть, как чувствуешь себя? Вроде не трясёшься больше. – Да я Бог спокойствия, могу прямо сейчас статуей застыть и не двигаться до следующего приступа нежности. – И когда же он настанет? – У него нет расписания. Если даже есть, у него и спроси. Я здесь имею отношение только в том, что оно издевается именно надо мной. – Разрисовывая в воздухе какие-то карикатуры, он объяснял, как нечто высшее управляет им, словно марионеткой, а затем на мгновение замолчал. – Вот знаешь, я тут задумался кое о чëм. Получается, ты поцеловал меня просто так, без любви? И именно такой поцелуй стал моим первым. Как-то ущербно, если честно. Конечно, мне очень понравилось, но что-то здесь не то. Всегда думал, что просто так люди не целуются. – Не то чтобы без любви. Вроде как друзья, в то же время. Но, не знаю как ты, я целовал тебя не из страстей, а потому, что ты выглядел безумно милым в этот момент, к тому же это точно должно было понравиться и тебе тоже. Просто, ну, ты мне нравишься. Наверное, так тебе будет легче понять меня. – Танкян поймал уже знакомый румянец. Он понимает, насколько глупо звучал только что. – Так по дружбе или нет? – Дарон словно издевается, но придирается к каждой мелочи не просто так, а потому, что ему очень важно всë, что между ними происходит сейчас. На кону их дружба. – Для меня, возможно, нет, для тебя, ну, я не знаю. Мне стыдно, но я уже просто не выношу эту информацию, я должен сказать. Ты очень нравишься мне, Дарон. – Не знаю, как реагировать на это, но, походу, это взаимно. Ты блять знаешь, что я испытал, когда случайно дотронулся до твоих волос? Потом когда ты поцеловал меня, когда посмотрел мне не то чтобы в глаза, прям в душу. Тогда я уже перестал сомневаться, что есть во мне что-то пидорское. Конечно, я пытался контролировать эти эмоции, но ничего не получалось. – Чем больше ты пытаешься что-либо избежать, тем больше оно даëт о себе знать. – Чем больше влюбляешься в Сержа Танкяна, тем больше тебе становится похуй в те моменты, когда любого другого он точно бы заебал. Это настоящая любовь. – Да и не ври, что похуй. Тебе же нравится. – А ещё мне очень понравится, если ты обнимешь меня снова. И погладишь, как делал это ещё минут пять назад. – Приступ нежности? – Типо того. Ты, вроде как, хотел стать врачом? Иди работай, у тебя есть все перспективы стать профи по специальности духовного целителя. – Думаешь? – Не думаю, а знаю. Давай, мой личный душевный лекарь, проведи мне ещё одну подобную терапию. – Иди сюда, пупс. – Он ответил коротко, приглашая Дарона к себе, в тёплый и солнечный мир любви и ласки, точно в плен, не предоставляя ему не единой возможности на освобождение. Довольный, словно кот, Малакян таял в руках ближнего, получал эйфорию, купаясь в любви Сержа, словно в лучах утреннего летнего Солнца. Не жгучего и страстного, а того самого, нежного и скромного, идеально тёплого и приносящего в жизнь только радость, силы и безграничное желание улыбаться. Теперь всë точно будет хорошо, когда рядом с тобой Солнце в облике человека, которое обладает магической способностью лечить твою душу своей любовью.