капризный

Стив не одержим, вовсе нет. И совсем не озабочен. Он уже давно вырос, у него есть работа, серьёзные взрослые планы на жизнь и отчаянные попытки их выполнить. Стив давно не в подростковом гормональном буме. И Стив точно, совсем наверняка, не пьян и не обкурен. Просто есть в Эдди что-то такое, что заставляет Стива задерживать дыхание и прикусывать язык в попытке не застонать вслух. Эдди подскакивает с места на место, прыгает по столам, заставляя цепь на своём ремне заманчиво раскачиваться так, что за неё ужасно хочется потянуть с силой, присвоить себе. Иди ко мне, детка, я хочу, чтобы ты был моим. Он лезет в задний карман за банданой, перебирает пальцами волосы, и завязывает её на голове, а у Стива уже становится слишком сухо во рту, чтобы продолжать смотреть. Эдди трясёт игральные кости, слишком низко наклоняется вперёд, чтобы их бросить, и у Стива тяжелеет в паху от мысли, как он прикасается губами к этой горячей шее. Стив ни черта не понимает, что именно происходит во всей этой дурацкой игре, но он сидит за общим столом и делает, что ему скажут, успевая забыть, зачем он туда пришёл. С чего началась игра? Коленки Эдди ощущаются тяжёлыми и массивными, когда они толкают ноги Стива под столом, заставляя почувствовать себя окончательно сбитым с толку. Стиву позорно хочется опуститься вниз, сползая со стула, и прикоснуться лицом к его ремню. Это всё, о чём он может думать. Но он мотает головой из стороны в сторону, будто пытаясь взбодриться, вытряхнуть эти мысли из головы. Стив, ты сейчас уснёшь! Хорошо, если кто-то из них думает так. Хорошо, если все они так думают. Потому что на самом деле в Эдди есть ещё и что-то такое, что не даёт Стиву спать. Каждый раз пытаясь уснуть, он видит его лицо перед глазами, понимая, что всё выходит из-под контроля. Уже вышло. И привычка трогать себя, чтобы забыться, расслабиться и уснуть, уже не работает, не помогает. Потому что голос Эдди шепчет где-то в голове, расползаясь вниз по телу: Покажи, как ты хочешь меня. Покажи, как сильно ты чувствуешь это. Стив не готов показать ничего из этого, но Эдди, кажется, и так видит его насквозь. Когда подмигивает ему во время игры, когда касается ладонью его бедра под столом, похлопывая, когда спрашивает в конце о том, как он себя чувствует, и почти бесцеремонно закидывает руку ему на плечо. — Отличная игра, всё круто, — первое, что он лепит, понятия не имея, как ответить на вопрос. — Вообще-то вы проиграли, Стииив, — Эдди смотрит серьёзно, немного наигранно драматично. — Ну, поражения учат нас быть сильнее? — Стив давит нелепую улыбку, надеясь на то, что этот ответ Эдди устроит. Никакие поражения не научили Стива быть сильным. Разрыв с Нэнси превратил его в худшую эмоционально расшатанную версию себя. Каждый последующий отказ, признание в чувствах, серьёзный разговор — всё, что угодно, касающееся отношений, любви, секса, вызывает у Стива приступы паники и чувство беспомощности, брошенности. Страх. Предательство. Есть в Эдди что-то такое, что делает его настоящим мастером игры не только в выдуманном мире фантазий, но и в реальной жизни. И Стиву кажется, что он проигрывает и эту игру под названием: я всё вижу, но признайся первым. Признаться первым — значит снова стать уязвимым, использованным, неправильно понятым или непонятым до конца, преданным, стыдливо обнажённым, выставленным напоказ. Это болезненно, неприятно, страшно, отталкивающе, ужасно пугающее. И из-за того, что Стив не может прекратить это, не знает, как остановиться, всё становится только сложнее. В самом начале искренне кажется, что это просто навязчивое увлечение. Если смотреть только в одну сторону, будешь видеть только то, что там есть. Это он и делает. Он устает быть рыцарем и джентльменом, устает искать чувства там, где их нет. Он больше не ходит на бессмысленные свидания в попытках заглушить боль и не ищет любовь там, где ей нет места. Не в постели у первой встречной. И он слишком много времени проводит с детишками, слишком сильно вовлекается во все эти ролевые игры, оставляя для своих чувств только одно направление. Забота о детях, забота о друзьях, желание дёрнуть Эдди Мансона за цепочку на штанах. К тому моменту, когда он понимает, что сам себя втянул в какую-то другую фоновую игру между ним и Эдди, уже становится слишком поздно. Навязанное увлечение превращается в гиперфиксацию с сильным шлейфом физической зависимости и влюблённости. Любовь для Стива всегда была чем-то больше, чем просто химической реакций, поэтому он склонен наделять происходящее большим смыслом. Всегда. Но после разрыва с Нэнси все стало слишком тяжело. Тяжело говорить о чувствах, поэтому он не говорит. Ничего не говорит. Не намекает и не признаётся. А просто смотрит на всё, будто со стороны. Наблюдая в ожидании, когда напряжение между ними наконец-то порвётся. И оно рвётся. Спустя сотни ночей в трейлере Мансона, десятки косяков и бутылок пива, непозволительной близости бедро к бедру и бесмысленных стрёмных разговоров о сексе. Оно рвётся.

*

Стив не докуривает ни один косяк до конца. Он доходит до половины и бросает, выкидывая свёрток в мусорное ведро. — Ты дурачок? — Эдди смотрит на него в мягком удивлении, — какого черта, Харрингтон? — Ну я же заплатил за него? — Стив пожимает плечами беззаботно. Он выглядит как мокрый щенок, опустошенный, с темными расширенными зрачками. Немного взмокший от жары. Его кожа покрыта легкой пленочкой пота. Которую Мансон, прикусив язык почти до крови, думает коснуться хотя бы губами. Каждый раз, когда Стив под кайфом, он превращается в ужасно капризного ребенка. Мамочка для всех остальных днём, и безнадёжный младенец в теле взрослого ночью в трейлере Мансона. Эдди забавит эта мысль, и он проглатывает смешок, наклоняясь к мусорному ведру, чтобы достать выброшенную сигарету. — Фу, ты отвратительный. Я могу купить тебе ещё, хочешь? — Стив морщится, кривится почти театрально, отворачиваюсь в другую сторону, когда Эдди подносит косяк из мусора к губам. Вот и очередной косвенный поцелуй с Харрингтоном прямиком из мусорки. Ну что ж поделать. Всё, что у него есть. Мансон поджигает сверток и довольно прикрывает глаза, мычит, затягиваясь. — Купить мне мой же косяк? — теперь уже Эдди смеётся, не сдерживая себя, сквозь зубы плюётся воздухом так, что косяк вылетает у него изо рта прямо Харрингтону на колени. Ударяется о бедро, подскакивая на секунду, и падает между разведённых почти в намеренном приглашении ног. — Чёрт, чёрт, — шипит Эдди и мажет руками Стиву по бёдрам и по дурацкому дивану, чтобы придавить горящий окурок. Если бы он хотел поджечь свой дом, он бы предпочел сделать это более изощрённо. — Аууч. Ай, — Стив демонстративно издаёт этот звук. Не как «блять, мне больно», а как «блять, посмотри, какой ты неуклюжий». Капризный ребенок. Эдди его даже не задел. — Ай? — повторяет за ним Эдди, вытаращив глаза не менее наигранно и демонстративно. Язвительно. Он обжег пальцы. — Ай! — Стив хмурится, сводя аккуратные пушистые брови к переносице. У него что-то загружается на его маленькой раскаленной мозговой плате и он выдает озадаченно, — болит? А потом тянет руку Мансона к своему лицу. Дует на раскрасневшуюся кожу, прижимая пальцы к своим мягким губам. Болит. Но не там. Мансон не отвечает. Застывает, будто видит Стива в первый раз. Сердце начинает бешено колотиться в груди. В отличие от Харрингтона он не настолько расслаблен, чтобы пустить всё на самотёк. Но — достаточно для того, чтобы не иметь сил к сопротивлению. — Ты бы видел своё лицо! — Харрингтон взрывается смехом, как хлопушка, содрогаясь всем телом и рассыпаясь на диване под собой. Мансон кривит губами. — Да пошёл ты! — он убирает свои руки, отстраняясь. Но Стив тут же хватает его за запястья и тянет на себя. Они молча играют в эту тупую игру «кто сильнее» до тех пор, пока Мансон всё-таки не выпутывается из его хватки, толкая Харрингтона в грудь в знак его поражения. Он плюхается рядом, опуская голову ему на плечо. И снова затягивается, выдыхая Стиву в лицо. Они почти успокаиваются, пока Стив не говорит: — Почему ты до сих пор не трахнул меня? — Не тт-что? Не трахнул тебя? — Ну типа. Все хотят трахнуть меня? И я даже не про секс. Наебать, срубить побольше бабла, подарков, приглашений на вечеринки. Всё это статусное дерьмо. Томми… — Стив проглатывает его имя, будто это не слово, а невкусный пудинг, который нужно проглотить, потому что он уже наполовину в горле и выплюнуть слишком поздно. Облизывает губы нервно, — тусовался рядом только из-за моей тачки. И чтобы трахаться у меня в гостевой спальне. А Перкинс перестала со мной встречаться сразу, как только я перестал дарить ей цветы на каждом свидании! А Нэнси… Я даже не знаю, до сих пор не знаю, зачем она врала, что любит меня. Почему ты до сих пор не..? Типа??? Заставь меня купить тебе же твою собственную травку. Это так логично! — Это нихуя не логично, Стив! — Эдди недовольно фыркает. Вся эта история: он слышал её тысячу раз, он был её свидетелем. Всё время, что он был влюблён в долбанного Харрингтона, он ошивался где-то поблизости и прекрасно видел, как другие поступали с ним. Но Эдди был не таким. С Эдди всё было гораздо хуже. — Ты не хочешь меня трахнуть? — Стив не унимается, начиная поскуливать от собственных представлений о несчастном себе. — Нет! Просто объясни мне — почему? Ты, типа, такой правильный Эдди-я-продаю-наркотики-только-старшеклассникам-святой-Мансон? Стив определенно был готов вывести Эдди из себя, лишь бы заставить его говорить. Накуренный и капризный Харрингтон всегда делал это – использовал свои маленькие дурацкие манипуляции, чтобы заставить Эдди сделать что-то для него. — Ооо, объяснить тебе? — Эдди чувствует, какая-то часть его начинает закипать, но дым из лёгких от очередной затяжки расплывается в крови и что-то затуманивается в мозгу. Быть острым и язвительным как-то не хочется, на это попросту нет сил. И он ясно ощущает будто что-то заканчивается, невозможно распирая его изнутри. Терпение. Терпение Эдди Мансона заканчивается и лопается, выливаясь липкой слизью между ними, в которую Стив в таком состоянии только и рад вляпаться с большим удовольствием. — Объясни мне! Стив так хорош в том, чтобы что-то требовать, что это черта, по скромному мнению Мансона, больше всего подходит только ему из всех людей. Крепкая рука слишком сильно для ослабленных мышц сжимает подбородок, направляя голову Стива назад и заставляя распахнуть глаза. Эдди чуть приподнимается над ним, приближается к лицу, зависая над губами. Выдыхает в рот. Тесно. Душно. Близко. — Правда в том, что я хочу тебя сильнее, чем кто-либо ещё из всех твоих друзей. Из всех твоих бывших и будущих партнёров, Харрингтон. Из всех в этом ёбанном городе. Правда в том, что я действительно хочу трахнуть тебя. По-настоящему, знаешь? — Эдди слегка ослабляет хватку, видя проблески беспокойства в этих растерянных глазах напротив, и снова фыркает, отстраняясь. Запрокидывает голову на спинку дивана и прикрывает глаза, отпуская Харрингтона. Все силы уходят на эту мысль. Он больше не может быть драматичным и серьёзным. И говорит уже гораздо тише, просто шепчет, озлобленно: — Я хочу трахнуть тебя. Но мне не нужны твои деньги. И мне не будет достаточно одной ночи. Я влюблён в тебя с гребанных 11 лет. Я хочу сделать тебя своим. Я хочу трахать тебя каждый день. Я хочу, блять, вспороть тебя и выжрать изнутри, потому что ты мой. Я хочу посадить тебя на цепь и никогда, блять, не отпускать. Чтобы каждый день приходить домой и заставлять тебя греть мой член ртом до тех пор, пока ты не начнёшь скулить, выпрашивать его у меня. Выпрашивать меня трахнуть тебя. До тех пор, пока в твоей прекрасной тревожной башке не станет настолько тихо от сильного желания, что ты не начнёшь проваливаться в подпространство, отключаясь от собственных переживаний, и от реальности, и вообще, блять, от всего. И тебе не нужен будет всратый косяк, тебе не нужно будет бухать, чтобы почувствовать это. Я возьму тебя и трахну так, как никто. Я клянусь, я бы надругался над тобой самым жестоким образом, Харрингтон. Я бы выебал тебя сильнее всех. Хуже всех. Настолько плохо, что ты больше никогда не смог бы вспоминать ни ёбанного Хагена, ни ебучую Уиллер, ни, господи-прости-Сатана, ебанутую Перкинс??? Ты бы, блять, забыл самого себя. Клянусь. И я так долго живу с этим дерьмом внутри, что... Этого так много, что я могу дышать с тобой спокойно, только если есть травка между нами. Иначе всё, о чём я думаю, это как бы натянуть тебя на свой член. Наполнить тебя своей спермой снова и снова. Без резинки. Без разрешения. Брать тебя каждый раз, когда я этого хочу. Да, блять, это то, чего я хочу — я страшно хочу трахнуть тебя, Харрингтон. Наебать тебя на иллюзию, что я твой друг. Наебать тебя на мысль, что ты знаешь, что именно я сделаю с тобой. Наебать тебя на контроль. Ты нихуя здесь не контролируешь. Твои деньги, статус, твоё самомнение. Это всё нихуя не значит здесь. В этой комнате. Для меня. Всё, что я хочу, это сдавить твоё тело своим, оставить на тебе свои следы. Да я бы разрезал тебя ножом и выпил вместо своего обеда, ужина, завтрака. Нахуй. И я уверен, что ты будешь таким вкусным и сладким, что, это, блять сведёт меня с ума. Воздух предательски заканчивается, заставляя сдаться на пол, развалившись на спине. Согнув ноги в коленях, Эдди складывается так на несколько минут, пока Стив все ещё ошарашено молчит. Остатки злости легким маревом рассеиваются перед глазами, сменяясь пронзающей тревогой между рёбер. Как он, блять, позволил себе всё это спиздануть? — Ты правда слишком много играешь в ДнД, Мансон, — первое, что выдаёт Стив. Голова Эдди сама поднимается от удивления. Это сейчас все по-настоящему? Он трясет ногой, приподнимаясь тут же и щипает себя за бедро. Да, он всё ещё здесь. И это, вроде как, похоже на реальность. Но взгляд Стива слишком расслабленный и беззаботный. Он, блять, действительно улыбается, слегка посмеиваясь:        — Вместо обеда? — заливисто смеется, зажмуривая глаза и хватаясь за живот, — Да, уверен, тебе бы это понравилось. Лучшее, что ты мог бы сделать со мной, Мансон, наполнить меня спермой и сожрать?        — Ты-? Может Эдди сказал не всё, что думал, вслух, или произнес только конец, и Стив не слышал предыдущую часть речи?        — Боже, Мансон! Я торчу здесь слишком долго, чтобы не знать, что ты меня хочешь, — Стив хихикает снова, самому себе, встряхивая волосы и ударяя себя по лицу ладонями. Пару легких пощёчин, чтобы раскрыть пошире глаза и посмотреть на Эдди. — Конечно, я знал это, но я думал, что это потому, что ты такой гейский гей, а я…Я просто-просто нравлюсь всем? Это же чёртово клише! Фрик трахает капитана баскетбольной команды, пока все остальные пытаются добраться до его члена. Но это… — снова демонстративно удивлённое лицо, — то, что ты сказал…        Эдди смотрит на него вопросительно, не понимая, что именно Харрингтон хочет сказать. Этого слишком много? Наверняка, так и есть. Он перешёл границы. Но чёртов Харрингтон не верещит от ужаса, не пытается сбежать и не клеймит его грёбанным извращенцем.        Ты действительно много играешь в ДнД, Мансон. Вот и всё?        Должно быть, Стив, не совсем понимает, насколько Эдди серьёзен. Или Эдди не понимает, насколько не серьёзен сам Стив прямо сейчас.        — Давай, знаешь… хочешь взять с меня оплату за травку? — Стив смотрит с наигранной застенчивостью и тянет пару косяков из чёрной коробки на кофейном столике. Это переключение такое резкое, что Эдди требуется сделать глубокий вдох через рот.        — Что ты-? Блять! — он подрывается к нему в тот момент, когда Харрингтон уже рассыпает несколько косяков в мусорное ведро. Он по-хозяйски ломает их пополам и растирает содержимое между пальцев, вытряхивая в мусор.        — Разве ты этого не хочешь, Эдди-бой? Посмотри, я уничтожил твою недельную выручку прямо сейчас. Заставь меня заплатить? Заставь меня, — выжидающий взгляд Стива выглядит сумасшедшим.        И в это мгновение Эдди заново осознаёт, за что именно он полюбил этого капризного наглого соплежуя в дорогих шмотках, так идеально обтягивающих его складное тело. Рука сама ползёт к горлу Харрингтона, выбивая воздух у него из груди. Эдди прижимает его, придавливая голову к спинке дивана. От боли Стив прикрывает глаза, не сопротивляясь. Он, блять, расслабляется и отдаётся.        — Я не стану твоим новым способом доказать что-то самому себе. Иди нахуй, — говорит Мансон, возможно, немного агрессивнее, чем стоит. Ему приходится приложить много усилий, чтобы отказаться от этого подарка, завёрнутого в невидимую праздничную ленту в виде Харрингтона у него прямо в руке, но он всё же делает это. Несмотря на нетрезвость и отчаянное желание.        Стив выдыхает шумно и Эдди готов поклясться, что в этом выдохе он слышит грёбанное разочарование. Стив Харрингтон разочарован, что Эдди Мансон отказался его трахнуть? Они явно выкурили слишком много.              

*

Я знал, что ты меня хочешь.        Осознание вчерашнего дня догоняет Эдди как холодный ветер в дождливую погоду. Слова Харрингтона липнут противными каплями прямо к коже, вызывая неприятную дрожь. Какого чёрта? Эдди не помнит всего, что сам сказал ему, но зная себя, легко может представить. Легко представить, что в его словах, как и в его мыслях, и в его фантазиях о дурацком Харрингтоне не было ни капли приличного и, наверняка, ни капли приятного. Но то, что сказал ему Стив… То, что сказал Стив проваливается глубоко в его мозг, застревает прямо между извилин, заставляя всё вокруг ходить ходуном.        У Мансона всегда была стойкая толерантность к большому количеству травы. Он начал курить так рано, что его тело почти состояло из травки к моменту совершеннолетия. Но до сих пор, спустя много часов, он всё ещё чувствует себя опьянённым, в дурмане. И он точно знает, что дело не в травке. Дело в том, что Харрингтон действительно водил его за нос всё это время. И это больно. Это больно колет в груди, заставляя сердце пропускать удары, заставляя затаить дыхание. Для Стива это ничего не значит? Ни одно чувства, ни одна фантазия Мансона о нём — ничего не значит. Так ведь? Определённо. Он привык быть желанным, привык, что другие хотят его, привык к тому, что другие хотят его ради своих маленьких мерзких выгод. И сейчас, спустя столько месяцев после измены Нэнси, он просто захотел снова что-то почувствовать. Что-то, к чему он привык. Почувствовать себя использованным. Так это выглядит, так кажется.        Эдди смотрит на Стива, спящего в его постели. Раздетого, накуренного, расслабленного и такого открытого. Одеяло сползло на пол по бедру, одна нога приподнята и слишком широко отставлена в сторону. Его рот приоткрыт и Эдди почти чувствует, как ведёт языком вниз от его колена к вставшему члену, как берёт его в рот, без разрешения, без предупреждений. Как проталкивает в его сухой приоткрытый рот сразу три пальца, чтобы Харрингтон заткнулся, даже не успев проснуться. Чтобы шок и удивление окрасили его лицо и грудь красными пятнами, чтобы ему захотелось прикрыть лицо руками и захныкать.        Эдди ничего из этого не делает. Он только жмурится, разгоняя бестолковые чувства, щипает себя за чёлку, раздраженно жмурясь и прикрывая глаза.        Он наливает стакан воды и ставит его на прикроватную тумбочку, а потом уходит в гостинную, чтобы достать гитару и провести следующие пару часов, беспощадно раскатывая пальцы по металлическим струнам. Стив просыпается нескоро.        — Доброе утро, — он стоит в дверях его спальни со стаканом в одной руке. Едва держит глаза открытыми и делает несколько глотков.        Эдди кивает ему беззвучно, слишком занятый перебором аккордов. Кажется, у него почти получилось дописать новую мелодию.        Стив закатывает глаза и шумно ставит стакан на журнальный столик. Плюхается рядом, бедро к бедру, толкая Эдди и заставляя остановиться. Харрингтон не выносит оставаться без внимания.        — Там осталось хоть что-то? — спрашивает он плаксиво, протягивая руки к коробке с травой. И Эдди тут же шлёпает его по рукам. Стив шлёпает его в ответ. Он задевает логтем струны и они звучат контрапунктом, заставляя Эдди поёжиться.        — Веди себя нормально, Харрингтон.        Это всё, на что он способен? Всё, что он может ему сказать? Слабость растекается по телу, затапливая сознание. Горячая после долгого сна кожа Стива жжётся по его собственной, совсем не помогая сохранять холодный разум. Стив кладёт свою широкую ладонь ему на колено и смотрит расслабленно и беззаботно:        — Я заплачу за всё это, — говорит он, улыбаясь так, словно приглашает на свидание.        — Не сомневаюсь, — Эдди делает недовольное лицо, отводя взгляд, но не может сдержать дурацкую улыбку.        Харрингтон начинает смеяться. И Эдди передразнивает его:        — Я заплачу за всё это, — он мотает головой и смеётся в ответ, — какой же ты дурачок.        — Прости, правда, мне жаль. Я не знаю, что вчера было. Мне просто было так хреново.        — Поэтому ты решил сделать так, чтобы хреново было всем?        — Да.        Он даже не отпирается. А брови Мансона сами ползут вверх. Он давит в себе тихий смешок.        — Хороший мальчик, у тебя получилось.        Это странно. Это всё так чертовски странно. Как жвачка между пальцев. Как пробовать травку в первый раз. Как ходить в маске фрика по городу. Как годами носить маску перед собственным другом. Как краснеющий от бесмысленного разговора Стив рядом с ним прямо сейчас. Как накуриться и признаться друг другу в глупых чувствах, а потом делать вид, что этого не произошло. Эдди не из тех, кто любит делать вид, на подобное не поведётся — не позволит Стиву вести такую игру. Только вот не похоже, что Стив вообще собирается.        Его рука всё ещё тяжело давит на колено, и Эдди совсем отвлекается от этого, падая в мысли, до тех пор, пока не чувствует, как она ползёт выше по его ноге. Наглый засранец.        — Прекрати это, — Эдди выдыхает глухо и не узнаёт собственный голос. Он звучит так, будто кто-то опустил его под воду.        Они замирают на мгновение, пока Стив не вздыхает разочарованно и не говорит это. Снова:        — Почему ты не хочешь меня трахнуть?        Блять.        — Ты идёшь домой, Харрингтон. Сейчас, — Эдди выдыхает прерывисто сквозь зубы и поднимается с дивана.              

*

Харрингтон идёт домой. Лениво натягивает на себя одежду, оставляет всё содержимое бумажника на кухонном столе, выползает из трейлера. Солнце настойчиво бьёт в глаза, заставляя поморщиться и прикрыть лицо руками.        Они увидятся уже вечером. Когда Стив снова приедет сюда, чтобы привести всех спиногрызов на игру, чтобы увидеть обиженного чувствительного Мансона снова, чтобы… Что?        Стиву слишком сложно говорить о чувствах. Не после всего, что было с Нэнс. Не после того, как все вокруг оказались предателями. Теперь сказать «ты мне нравишься» кажется слишком уязвимым даже перед тем, кто намерен ответить взаимностью. Предложить трахнуть себя. Конечно, что еще он мог придумать? Стив чувствует себя полным идиотом.        ”Эдди постоянно говорит о тебе”. ”Эдди создал такого классного персонажа для прошлой партии. Он похож на тебя”. Дастин постоянно болтает какую-то ерунду, которую Стив привык не наделять значением. ”Эдди хотел, чтобы ты пришел. Он будет рад тебя увидеть”. ”Эдди хотел, чтобы ты пошёл с нами”.        ”Эдди хочет тебя трахнуть”, — почему-то голосом Дастина эта мысль звучит менее обидно. Почти не расстраивающе. Просто глупо. Стив перекатывает её на языке. ”Эдди хочет тебя трахнуть, но он этого не сделает”, — поправляет мысленный голос Мансона. Стив трёт лицо ладонями, беззвучно бьётся головой об руль прежде, чем глубоко вдохнуть и выехать из трейлерного парка.