Господи, не прощай их, ибо ведают, что творят

Никто не ищет Бога; все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного. <...> Ноги их быстры на пролитие крови; разрушение и пагуба на путях их; они не знают пути мира.

Послания Апостола Павла к римлянам

Леви прикрывает ладонью глаза от слепящего солнца, морщит нос и опускает винтовку, всматриваясь вдаль, порохом разит так, что бьёт по носу. Врагов не видно. К лету продвижение армии Марли замедлилось: бои завязли на одном месте, начались долгие и изматывающие артиллерийские дуэли.  Искупление грехов предков, ага, как же. Леви мрачно кривит губы. «Отцы наши грешили: их уже нет, а мы несём наказание за беззакония их» Реальность оказывается куда прозаичнее: элдийцы — всего лишь расходный материал, те, кого не жаль бросить на смерть, пока так называемая титульная нация видит войну только с газетных заголовков.  Леви думает и тихо фыркает под нос. Как же всё это странно: все эти причины умирать. Идти убивать ради «нормальной» жизни, идти убивать, чтобы смыть пятно позора с проступков родителей. Идти за смыслом (нет здесь никакого смысла, только мясорубка), чтобы оказаться в глубоком травматическом недоумении. Идти из патриотической дурости и, ища правду на настоящей войне, обнаружить только горе и отчаяние. Хотя… Это тоже своего рода правда. Леви не знает, что такое  эта самая «правда». И никогда не знал. Леви знает ту сторону войны, в которой в солдаты идут из бедности — потому что единственное, что тебя ждет в гетто это нищета, голод и грязь, а в армии платят, кормят и дают крышу над головой. Потому и пошел десятилетним мальчишкой в Воины. Воина — носителя титана — из него, как оказалось, не вышло бы. Мама, впрочем, никогда не называла их настоящей фамилии, да и именем представлялась чужим. В её глазах было видно, что в любой момент, даже когда она мягко улыбается, она готова схватить его в охапку и бежать куда глаза глядят. Леви, сколько себя помнит, всегда слышал от нее разные версии «почему» и не понимал.  «Вырастешь — поймёшь» И правда. Понял. Мама, как он позже узнал, полжизни бегавшая от вынюхивающей её следы марлийской охранки, прятала его и их фамилию не просто так. Не хотела, чтобы и он, её маленький мальчик, оказался в жерновах войны. Проститутка Олимпия, а на самом деле, Кушель Аккерман, героическая женщина, правда, не знала, что после её смерти, её маленькому мальчику хватит глупости (скорее желания не сдохнуть от голода) самому податься в армию. Вот и попался. А если ты Аккерман, твоя жизнь тебе не принадлежит. Оно, может прямо и не оговаривается, но, как и с Воинами, все всё понимают: Аккерманы — собственность государства. Собственность государства, ничья больше. И их, в отличие от Воинов, заменить невозможно. С тех пор, как его кровь всплыла на поверхность, его стали тренировать отдельно, особенно тяжело. Серьёзнее, чем кого либо. Как оказалось, Леви может выдержать очень многое. Да и заживает на нём всё, как на собаке. Тем не менее, он не железный. Белобрысый бровастый мальчишка, сосед по комнате,  оказался к нему неожиданно добр. Почему-то каждый раз оказывался рядом, когда Леви, сжав до боли челюсти, давил в груди всхлипы, или когда Леви, ненавидящий ходить по врачам, сам обматывал лодыжку эластичным бинтом, или… И много других «или». Этот странный мальчишка с книгой, маленький мечтатель, рассказывавший по ночам о звёздах и о загадках истории. Кто бы подумал, что он вырастет в такого командира. Род Аккерманов был создан ради служения потомкам королевского рода, так ему было сказано.  Сказано было и про то, что полную силу они обретают, только когда выбирают кого-то избранного. Леви, услышав это мальцом, только тихо хмыкнул, но запомнил. «Хрен с ним, разберусь» — подумал тогда девятилетний мальчишка. «Хрен с ним, разберусь», — подумал и двадцатипятилетний мужчина, следуя за своим избранным командиром на чужой полуостров, полный пустынь и неизвестной речи. Лето на землях противника встречает их адским пеклом и напоминает Леви расклённую песчаную духовку. Эрвин достает сигарету и кивает Леви: — Будешь? — Слишком жарко, чтобы курить. — Морщится Леви. — Чтобы курить, не бывает слишком жарко. Как хочешь. — Эрвин пожимает широкими плечами и чиркает спичкой. Леви помнит их первые сигареты, неловко раскуренные ими в шестнадцать где-то за домами, тайком от командира. Дрянь была редкостная, оба с непривычки закашлялись, а потом рассмеялись: Леви тихо и хрипло, а Эрвин (к шестнадцати годам он вытянулся и теперь, когда плечи его стали шире, а от детской припухлости ничего почти не осталось, выглядел даже величественно) хохотал звонко и заливисто. По ушам получили оба — скорее для виду, чем всерьёз, но получили же. Забавно, в шестнадцать ты слишком мал для сигарет, но уже достаточно взрослый, чтобы умереть за чужие амбиции за грехи предков. Говорила бы мама «Не ходи умирать, не ходи убивать». А сын, не будь дураком, хотел выжить — и пошел.   Не пойдет нормальный человек убивать, знает Леви. Но никто здесь и не был нормальным. Леви косится на Эрвина, длинными пальцами сжимающего сигарету и выдыхающего дым. Невозможно остаться нормальным, если ты стреляешь в другого человека. Леви никогда не ненавидел тех, на кого они нападали. Он убивал, потому что следовал правилу «убей или будешь убит». Какая-то нормально-неправильная данность этого мира. Они берут крепость примерно через месяц. Звуки залпов орудий и разрывов снарядов сливаются в сплошной непрекращающийся гул, трупы — с обеих сторон, уже и не разберёшь, кто где валяется, — лежат под ногами. Тогда исход войны становится ясен. Леви отправляют «домой». До Либерио ещё ехать и ехать, даже если они недалеко от какого-то приграничного городка. Леви жарится в автомобиле, смотря в окно и щурясь от палящего солнца.   В голову невольно лезет воспоминание. Даже не такое давнее, весна, кажется. Тогда солнце не так пекло, а вокруг была грязь: из-под земли, размытой недавним дождем, под весом техники полезла жижа, смесь песка, воды и почвы. — Ты погоди. — Тихо бросил водителю Леви, кивая на обочину, — Смотри. На обочине, пошатываясь, стояла девушка в изорванном платье. Леви невольно вспомнил маму и поморщился. — А. Кажись, из «окопных», — кивнул Гюнтер, сжимая руль. Леви поморщился ещё раз. «Окопными» здесь называют мирных, пойманных после комендантского часа на улице и отправленных на «отработку».  Отработка — рытьё окопов, которое кончится неизвестно когда. Но женщины отрабатывают по-другому. Нет, прямого приказа о подобном не было, но на это просто смотрят сквозь пальцы. Одна из многих вещей, про которые все знают, но никто ничего не делает.  Как же блять заебало. — Блять. Подвезём? Она ж так даже до блокпоста не дойдёт. Даже если дойдет, сам знаешь. — Подвезём. — Машина притормозила, и светлая макушка Гюнтера высунулась из окна, — До города надо? Залезай. Девушка кивнула и полезла в кабину. Дрожала, как осиновый лист на ветру, глухо смотрела перед собой и молчала. Леви не задавал лишних вопросов, и так ясно, что случилось. — Отпустили? Девочка кивнула. У девочки был пустой взгляд. — Хорошо. До госпиталя подбросим, дальше сама, ладно? — Леви накинул ей на плечи куртку. Жалко девчонку, молодая совсем, ей лет семнадцать от силы, не больше.  — Ладно. — Тебя звать-то как? — ██████, — Леви уже не помнит её имени. — Леви. Дальше ехали молча, Гюнтер свернул с основной дороги и поехал по грунтовой. — А чего свернули? — Девчонка спросила, опасливо кутаясь в чужую куртку. — Там не проедем. — Мрачно хмыкнул Леви, — Был приказ стрелять во все машины въезжающие с этой стороны. Она свела на переносице тонкие брови, кивнула и больше вопросов не задавала. — Ну пиздец, — высадив  в городе, Леви откинулся на спинку сиденья и мрачно выдохнул, закрывая глаза. — Думаете, наши сделали?.. «Наши». Какое странное слово. «Наши» это кто? Страна, которая заставляет их убивать и умирать? Люди, насилующие семнадцатилетних девочек? Товарищи, прикрывающие ему спину? Или всё сразу? Леви неопределённо ведет плечом. — Лейтенант, а Вы чего вдруг такой жалостливый?  — Я не жалостливый. Гражданских нехер трогать .   — Лейтенант! Я вас уже третий раз зову! Всё в порядке?  — Нормально. Я задумался.   Леви знал то, чего не хотел бы знать. Прозаичная, блять, реальность: изнасилования, мародёрство, грабежи, — с обеих сторон, нечего тут надеяться. Пытки. Леви видел, как пытают людей. Леви сам делал то же самое . Не то, чтобы ему это нравилось. Не то, чтобы ему вообще нравилось, что он делает. Кому вообще нравится выдирать ногти по одному или пускать ток через чужое тело. Впрочем, он себя не оправдывает, никогда не оправдывал. Как и никогда не перечил приказам одного конкретного человека. Было приказано достать информацию, приказано Эрвином — Леви доставал: и клешнями, и как только не. Леви не верит Марли, но верит Эрвину. «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю», — мельком проносятся в голове Леви строки, где-то услышанные ещё в юности, и он трясёт головой. Что за глупости. Такие они… Кучка глубоко несчастных людей. Леви возвращается домой.