Синяя вечность на тонком хитине

Под кожей ползучими тварями прокладывают невидимые лабиринты ржавые крылатые гайки, а тонкошейная отвёртка с плоской лопаткой всковырнула механическую склеру, обнажая неестественно мягкий взгляд. Железные побрякушки, рассыпанные по карманам, словно могильная земля по горшкам, лопались в интимных соприкосновениях, как взрывающаяся карамель в блудном танце с языком. Невысокий каблук стучит по кафельному рассыпчатому полу, пытаясь отколоть кусочки ненужной радости из грудной клетки, вырисовывая из склизкой кучи эмоций величественную мраморную скульптуру. От этого вороха ночь превращается в день, заставляя вжиматься в стенки жёлтого металлического гроба, искусывать пальцы в кровь и трястись от нежеланного влюблённого трепета. Но колокольный звон выгоняет из приятных оков не то оставшихся от самоличного жертвоприношения Морфею, не то от бегающих по нежной коже стаи голодных мурашек. Скрыться бы в бесконечном лифте, не уступая другим своего места и никогда не смотреть в длинные коридоры, искрящиеся звонким режущим смехом. Провести вечность в цикличных кишках, оглушённым и ослеплённым. Но где-то за остроконечным ушком прячется желание приклеится навязчивым фантиком к подошве чужих ботинок. Жалко шуршать, раздрабливая кости о скрипучую половицу, что сменила расколотые плиты. Хотелось побыть Готикой хоть денёк. Ощутить себя чистым холстом для скрытых дум, отдушиной в плотном одиночестве, незаплаканной жилеткой и спасательным кругом. Знать, что из себя внутри представляет разрывающийся от приключений лунно-лучистый Оскар. Похрустеть его треснувшими шестернями и вкусить ярко-оранжевое апельсиновое машинное масло, протекающее по телу вместо крови. Что же он за странная механизма? Не уж то злые учёные забыли добавить кнопку самоуничтожения, заменив её на рычаг, произвольно переключавший привлекательность клыкастой улыбки, что из обыденной ухмылки делалась самым умопомрачительным оскалом, от которого в желудке умерщвлёнными бактериями шипели хитиновые панцири. Или это сбился в груди сердечный метроном, отбивающий маятником двести сорок четыре удара в минуту, параллельно исцарапывая тонкие рёбрышки. Букварь ещё никогда не видел, чтобы у вампиров вместо глаз были розовые пуговицы, а вместо клыков обглоданные кукурузные зерновки, от которых веет стойким сахарным ароматом. И никогда не желал их препарировать, как пупырчатых лягушек, в желании разобраться во взаимоотношениях металлических деталей. Но Оскар грубое исключение.

***

–Но Готика! – восклицал Клопик, недовольно топая ногой по пыльной куче, рассеивая её плотным слоем душного тумана. –Клопик, ты же не можешь оставить Пепелка скучать одного? – поглаживая покусанные поля бледной шляпы лепетала Готика. –Вы просто не хотите брать меня с собой, – надуваются жвачные губы. – Пепелок мог бы полететь с нами в своей машинке. Выходя в коридор, Букварь цепляет умиротворённую улыбку. –У машинки сгорел двигатель, мне придётся его заменить, но у меня нет нужных деталей, так что сегодня я вряд ли это сделаю, – лопает линзами слезливо оттопыренную ткань. – Извини, Клопик. Обиженно сложив руки на груди, юноша убегает в склеп, где храпит свою вечность солнечная горстка сгоревшей плоти. Букварь провожает Клопика виноватым взглядом, но сразу старается перемениться в лице, не выдавая своего бремени. –А куда вы, собственно, не хотите брать Клопика? –Готика предложила сегодня поохотиться на голубых мотылей, – слащаво косится Оскар. – говорят, что сегодня у нас будет их целый рой! Нет ни малейшей причины не думать, что нашествие чешуйчато-крылатых насекомых, это выблеванная Букварём терзающая нежность. Им было мало места в маленьком вампирском желудке, а разъедать ещё слой кислотной ткани уже грозилось вываливанием живого комка в организм, и дальнейшее распределение его по холодным органам. –Вы вдвоём будете? –Ага, – Готика знает, что с этим вопросом развеятся все представления о безымянном «недосвидании». –Ты можешь полететь с нами! – как и ожидалось от самой добродушной личности проживающей в этих стенах. Щемит в женской груди отчаяние, утрамбовываясь в плотный моток окровавленной пряжи. А Букварь это видит. Видит, и намеренно не зацикливается на том, что выпирающим сердцем торчат из-под тонкой кожи Готики нити, разрываясь в непроизвольной обиде. Он хотел быть с Оскаром не меньше, чем она, и поэтому развязывать пульсирующий клубок не входило в приоритеты. Руки–крюки, пальцы–спицы. –Я с радостью, – щёки багреют, как от вида самой неловкой человеческой неудачи. Да только это лопаются капилляры на лице, тут же облезая бархатными катышками. Букварь счёсывает их одним лёгким движением, вгоняя под острые коготки. Влюблённое беспокойство колышется поржавевшими качелями, врезаясь в смоляно-липкие артерии. Тело окутывает медные излишне влажные от пота языки солнечного пламени. Жаль, что это лишь дружеский жест вежливости. Будь здесь Драко, его сущность Оскар также постарался бы уволочь с собой, запрятав бережно ответственность в раскидистой глубокой кобальтовой гриве.

***

Карамельные зубы сыпятся о жилкование чешуйчатых крыльев. Приятно хрустят, словно болотная муть, покрывшая лягушачьий язык. Но для вида Букварь ловит в стеклянную салатницу несколько насекомых, накрывая дырявым лоскутом шёлка. Рассматривает мотылей, словно вычитывает с их светящихся пайетных глазок пособие от умирающих умирающим. Но отражаются лунные лучи, преломляясь сизыми потоками, и, кажется, на подкорке сознания выжигают инструкции для убитых тёплыми чувствами, тахиракдийными припадками и разрывами трезвых идей. Эти ночные бабочки понимают его так, как ни одна сущность в мире не поймёт. Блестит из-за куста гнездовище перелётных, а его плетун-носитель игриво хохочет от новых жителей. Они тянут волоски, путают в них лапки и сонно устраивают шерстяные туловища. И Оскар почти не чувствует, только слегка хохочет от щекотки, от того непроизвольно в замок попадёт пара-тройка живых находок. Сейчас бы обернуться не летучим грызуном с кожаными крыльями, а насекомым с синей вечностью на тонком хитине. Спрятаться в кобальтовой копне, уснуть в ней и умереть на следующее утро. Опомниться помогает лишь поалевший взгляд умных очков, оповещающих о чьём-то приближении. Сразу отводится взгляд на потрескавшуюся и шебуршащую жизнью тару, в которой рассыпана фигурными отколами лунное акне. Бьются о стенки несчастные животные, отбивая внутренности и ломая всё, что может сломаться. Шуршит жизнью Оскар, ослепляя своей широкой улыбкой. От неё ноги становятся ватными, а почки разлагаются, съедаясь гнойными бабочками. В горле стоит небольшой волнующий ком, но тут же растворяется в лёгких окровавленной мокротой. Хочется откашляться, но из внутренностей непроизвольно выпрыгнет вся поселившаяся живность, которую показывать противно. –Мне кажется, что мотыльки приняли меня за одного из них. Желание удавиться с каждым мигом растёт в геометрической прогрессии, связываясь в петлю из сокращающихся мышц. Натянуть на шею да затянуть посильнее, чтобы перед глазами прыгали редкие звёзды и огоньки вампирских глаз. Огоньки. –А мне кажется, что они приняли тебя за маленькую луну. –Луну? –Да, – развязывается язык, кажется, что связки проткнуты хоботками крылатых. – Ты светишься, как портативный спутник. Такой, который можно положить в карман к прочим мелочам, достать, жующего гайки, и повесить вместо оберега на крышку гроба. Вздыхает затаившийся Оскар, дегустатором пробуя слова на вкус. Они бьют в нёбо откровенной сладостью и острой сердечной недостаточностью. И Букварь мнётся, чувствуя, как распространяется по лицу тёплая кровь, но продолжает: –Ты буквально сверкаешь, даже в самой тёмной глуши тебя можно отыскать где-то в гуще сосуществующих в гармонии лесных обитателей. Ты наполнен жизнью, такой сверкающей, даже флуоресцентной. Чешут язык лапки странных и новых насекомых, и Оскар пугается, пытаясь выплюнуть. Размозженный мотыль подёргивает сломанным крылом, а по горлу спускаются ещё сотни таких: размозженных и сломанных. У вампиров не летают бабочки в животе, как у слащавых людишек. Там гниют рои мотыльков, исцарапывающих тонкие стенки желудка. Они селятся неожиданно, без предупреждения вламываются в размеренное сознание. Выбивают из колеи, не имея ни стыда, ни совести. Заражение прошло успешно, вирус занесён без проблем, симпатия принялась! –Букварь, – тянет жалобно, с грузом страха. Страшится неизвестных реакций организма, сосуды которого полопались маленькими куколками, выпуская чешуекрылых блуждать по лёгочно-желудочно-сердечным кисейным коридорам. Вспыхивают вытянутые хрящи ушей, и Букварь понимает, что слишком заболтался, проронив лишнего. И всё же выползли жители влюблённых простор маленького тельца. Улыбается от волнения глупо, с беспокойством, окутавшим большой камень на душе. Это та радость, из которой он пытался высечь мраморную скульптуру. –Извини. Простое, краткое и ненужное. –Всё в порядке, я даже рад, что ты сказал мне это, – беззлобно глумится Оскар, и сразу отвечает на вопросительный взгляд разволновавшегося Букваря. – В последнее время ты был сам не свой. Такой весь зажатый, а сейчас и искорки в глазах появились и жизнь в голосе. –Просто, наверное, выплеснулось всё то, что к душе прилипло. А Готика, неслышно прильнувшая к ветвям над расчувствовавшимися умами летучей мышью, сейчас хотела перегрызть самой себе глотку. Чтобы наконец прекратить подслушивать за всей этой несуразицей и обезглавить полумётрвых жителей дрожащего организма. Она думала, что маленькие крылатые кочевники станут отличным поводом сблизиться, раскрыть свою нагую душу, исцарапанную зацепками и истерзанную собственными коготками, перед Оскаром. А тот бы её крепко прижал к себе, залечил неосязаемые ранения и тихо расцветал коконами. Надежда умирает всегда! Чаще всего первой. И сейчас, когда фейерверками задышала грудная клетка Оскара, хлопая взрывной карамелью свежезародившихся насекомых, кажется, что нет смысла больше быть уголочком, на который не попадают ни цунами демоны, ни, выжигающие глазницы солнечным светом, безобразные феи. Тихо шелестит крона облезлой ивы, покрываясь мотылями, словно зелёные былки росой в самое туманное утро. Улетает завёрнутая в кожаное одеяние сломанная игла, безрезультатно сшивавшая расслаивавшееся сердце, вместе с разбитыми думами. Но оборачивается помятой вампиршей где-то неподалёку. Несчастье несчастьем, а беспокоить встревоженных друзей, чтобы они весь замок на уши подняли – не хотелось. –Меня ещё никто никогда не сравнивал с луной, спасибо, Букварь. Об Оскаре часто заботились словами, но никогда не любили. Не выплёскивали застоявшийся кипяток эмоций, обдающий волной непривычного жара. Его оберегали, холили и лелеяли, но не окутывали нежным паутинным полотном. –Ты просто нравишься мне, – сейчас Букваря вывернет наизнанку от волнения и сомнительной правильности своих слов. – поэтому мне хочется говорить тебе такие слова. И на лице Оскара наконец вспыхивает смущённый румянец, как-будто он минуту назад не слушал о том, как светится портативным спутником. Шевелится внутри горсть из сотен тысяч новых жизней, и, кажется, это называют влюблённостью? –Я думаю, что ты мне тоже. –Думаешь? –Ну, если букашки в моём организме – показатель бурной кучи приятных чувств, то ты мне тоже нравишься. Неловкий смешок вырывается из уст, слегка царапаясь о длинные клыки: –Да, это точно показатель, у меня так же. Сливаются в нежных объятиях юноши, а внутри бурлит настоящий шторм. Такой, что будь он извне – утянул с собой в небытие всех обитателей здешних краёв.