Время лечит

— Хён… Можно? — Чонин неуверенно заглянул внутрь комнаты. — Тебе всегда можно, —шелестящий шепот отозвался ропотом в груди, — заходи. Чонин осторожно вошел и прикрыл за собой дверь. Хёнджин лежал на кровати и болтал ногами в воздухе, будто барахтающийся младенец. Когда младший, аккуратно поправив одеяло, сел на краешек кровати, Хёнджин улыбнулся своей самой мягкой тёплой из всех многочисленных улыбок. Так он улыбался только ему… — Что-то случилось? — старший перестал улыбаться, и, перекатившись на живот, смотрел на Чонина слегка взволнованно. Конечно случилось… — Нет, я… Прости что так внезапно, просто… — Чонин замялся, вновь ощутив предательский комок в горле, — просто… Я скучаю — голос сорвался на шёпот, а глаза нестерпимо запекло. Хёнджин помолчал несколько мгновений, а затем тихонько, почти неслышно произнёс: — Знаю… Я тоже. Обреченно. Потерянно. Он неспешно сел, и теперь глаза Чонина были всего в нескольких сантиметрах от его собственных. Глаза, наполненные слезами. Слезами грусти, боли, слезами отчаяния и бессильной ярости. Чонин никогда и нигде не плакал. Исключением стала только эта маленькая комнатка в общежитии. Никто никогда не видел его слёз. Только Хвану Хёнджину было позволено слышать его глухие рыдания после изматывающих выступлений или тихое лепетание холодными осенними вечерами. Смотря на Чонина, никак нельзя было подумать, что он любил спать с кем-нибудь в обнимку. Неловко переплетать пальцы на прогулках. Игриво целовать в носик и нежно, но в то же время жадно в пухлые губы. Да, никак нельзя. Однако существовал он. Хёнджин. Об которого разбивались все представление об этом мире. Перед которым не было маски нарочитого веселого или несколько отстроенного Чонина. Перед ним он мог быть настоящим. Мог быть самим собой. Вообще-то парни были знакомы ещё со средней школы и уже тогда Чонин понимал, что к его лучшему на тот момент другу он испытывал нечто немного странное, однако старательно душил в себе эти чувства, неспособный признать их. По мере их взросления ничего не изменилось. Только теперь, когда они были в одной группе и проводили большую часть времени плечом к плечу, Чонин стал задумываться о том, что это уж совсем как-то ненормально, испытывать это будоражащее тепло внутри каждый раз, как Хёнджин прикасался к нему. Но Ян был слишком гордым и никогда бы наверное не признал даже самому себе, что окончательно и бесповоротно влюбился, если бы не Чан. — Я понимаю, конечно, что мои слова возможно как всегда уйдут в пустоту, но то, что происходит между тобой Хёнджином давно уже вышло за рамки просто дружеского общения. — Ты ошибаешься, Хён. — Нет, Нини, я не слепой и вам стоит что-то делать. И тогда Чонин понял, что тянуть дальше не куда. Хватит. Он устал. Не примет дак не примет. Но держать это в себе дальше он собирается. — Ты прав, я хочу признаться Хёнджину. Но как? Я даже представить себе этот разговор не могу… И в ответ на такое откровение, Чан недолго думая заявил, что лучше способ — это опрокинуть пару рюмок для храбрости. Он не учёл одного. Чонин абсолютно не умеет пить. Одна. Вторая. Третья… И вот уже младший рьяно выламывал Хёнджинову дверь. — Чонин… — Хван скептическим взглядом окинул помахивавшего ему полу пустой бутылкой парня, — сколько ты…? — Хён! Я хочу кое-что сказать! — Ян заулыбался ещё шире. — Слушаю, — Хёнджин далеко не в первый раз сталкивался с подобным состоянием младшего и уже начинал догадываться что его сейчас ждёт. Но как же глубоко он ошибался… — Я… — Чонин набрал в лёгкие побольше воздуха, — я люблю тебя, хён! Хёнджин рвано выдохнул сквозь зубы и ошарашено уставился на раскрасневшегося от алкоголя друга. — Нини, ты по-моему слегка перебрал… — Нет! — тут же прервал его Чонин — Хён, я правда люблю тебя. Давно. Со школы. Я просто… Я просто не могу больше. Если это не взаимно я пойму и… — Нини, я тебя тоже люблю, — остановил это словоизлияние Хёнджин. Он говорил тихо, но уверено. Чонин замер на несколько секунд, словно не веря услышанному. Однако как только до его затуманенного соджиком разума дошел смысл сказанного, глаза младшего заблестели ещё больше, а изо рта вновь хлынул поток плохо связанных слов: — Правда? Но хён… Это значит… Хён! Это… это надо отпраздновать! — Ян хотел было отхлебнуть из бутылки, но Хёнджин быстро перехватил его руку: — Всё, всё, тебе хватит! — старший рассмеялся. В этом смехе звучала доля облегчения. Хван осторожно забрал из рук младшего соджу, а затем, не в состоянии справится с искушением, коснулся губами выступающих костяшек пальцев Чонина, отчего тот буквально растаял, полностью успокоившись и отдавшись бушующему в крови алкоголь окончательно. — Хён! Ты меня поцелуешь? Я так давно этого хочу! — Давай хотя бы зайдем, а то стоим посреди… — Чан-хён! У меня получилось! — внезапно заорал Чонин, заметив старшего в конце коридора. — О господи… Ян до сих пор считал этот день самым лучшим днём в его жизни. Но если раньше эти воспоминания отзывались сладким трепетом в груди, теперь же они причиняли пронзительную боль и неприятное скручивающее чувство в животе. Поэтому сейчас, лёжа на коленях Хвана, который мягко поглаживал его рыжие волосы, Чонин со всей силой пытался подавить рыдания, рвущиеся наружу. — Даа… Но ты тогда мог и не пить. — словно прочитал его мысли Хёнджин. Он всегда угадывал о чём Ян думает, но сейчас это была точка невозврата. Чонин отстранился, с трудом сдерживая подступающие слёзы. Он отвернулся, но всё-таки не смог. Не выдержал. — Джинни… Я… Я-я люблю тебя, люблю! — горячие дорожки обожгли лицо парня, — понимаешь, больше всего на свете я бы хотел… хотел… — он начал задыхаться. — Тише, тише, тише, — голос Хвана был поразительно спокойным, — иди ко мне. Чонин, уже не особо хорошо осознавая что происходит, потянулся к Хёнджину, однако пальцы ощутили лишь воздух, пропитанный болью. Ян смял одеяло, где только что сидел старший, до побелевших костяшек, но на том месте по прежнему было чертовски пусто. — Прости, прости, прости, прости… Чонин очнулся от того, что кто-то тихонько приподнимал его голову. Затем в его приоткрытый рот что-то положили, и приставили к губам стакан, из которого Ян сделал несколько жадных глотков. Таблетка подействовала мгновенно и безотказно. Чонин вновь откинулся на прохладные подушки. Истерика окончательно иссякла, стали возвращаться физические ощущения. Голова болела нещадно, горло саднило. Зато моральная боль немного притупилась. — Джинни… — тихо застонал Чонин, открывая опухшие от слёз глаза. Никого Хёнджина. Над ним сидел Чан, беспокойно оглядывая младшего. — Чонин… Ты опять не пьёшь таблетки? — Крис чуть склонил голову. — Они мне не нужны! — воскликнул Ян, приподнимаясь на локтях, но тут же рухнул обратно, не в силах сделать что-либо ещё. — Чонин, мы это много раз обсуждали. Минхо постоянно говорит, что ты не соблюдаешь указания врача, — в голосе Чана слышалось неподдельное беспокойство, — в частности ты не пьёшь таблетки. Тебе станет легче, поверь. Но Ян не хотел верить. Опять пить эту гадость — значит отдавать контроль за свою жизнь каким-то там таблеткам. А он так не умел. Внезапно, блуждающий по Чонину взгляд старшего остановился, и он ахнул: — Это… Ты что опять за старое? — он взял руку Яна, сплошь покрытую неаккуратными воспаленными порезами. — Физическая боль помогает, — Чонин по морщился от прикосновений, — лучше чем таблетки. Чан лишь глубоко вздохнул. —Чани-хён? — сдавленно проговорил младший, — когда… когда это кончится? — Нини, я не знаю, — честно ответил Крис, отворачиваясь и пряча лицо своих ладонях, — со временем, со временем…

***

Они говорили, время лечит. Они говорили, со временем станет легче. Но с той ужасной аварии, унесшей жизнь молодого танцора прошло пол года, а лучше так и не стало…