Диссонанс

      Смерть явилась по его душу раньше, чем он думал тревожно с блестящим револьвером в руках — там, где красуется вырви-глаз неоновая вывеска бара.       У Смерти искусственный блеск карих глаз, и если глаза — зеркало души, то у Коннора зеркало это избито на мириады очень больно колющих осколков.       Хэнк на подсознании думает пренебрежительно: не глаза, а мёртвое стекло; лишь жалкая пародия на настоящие, человеческие.       Он всем своим видом источает ненависть, язвительность и нервозность, (а Коннор одним только видом истощает его терпение и остатки побитой рациональности) но наперекор себе тщательнее рассматривает идеально красивое лицо по правую руку — он бледен и кое-где виднеются родинки. (у андроида-то?)       Хэнк где-то внутри всё ещё бессвязно отрицает, хотя на место приехали относительно быстро; они вдвоём теперь расследуют дела о девиантах, и ему ничего не остаётся, кроме как смириться, и в день выкуривать на несколько сигарет больше привычных — двух.       — «Советую вам прекратить, лейтенант, курение может привести к медленной и болезненной смерти».       — «А если я этого и добиваюсь?»       Коннор стрелял в девиантов не раз и это плохо на самом деле — нужны живыми. Ему тоже ничего не остаётся, кроме как тратить пули — и попадать.       Хэнк отказывается осознавать, что у них с Коннором — понимание. Да, самое убитое и колючее, оно колеблется где-то совсем на грани, но.       Но.       Он смотрит на недавно пойманных девиантов ещё раз, напоследок, понимая, что дальше им ярко светит Смер деактивация; про себя по-странному обречённо убеждается — никакого сожаления.       Представляет на месте тех невезунчиков Коннора. Вдруг резко становится больно — нет, не это — на внутренней стороне ладони не вовремя начинает кровоточить порез. Это тот, который в импульсивной истерике осколком битого зеркала в собственной ванной разукрасил его руку.       Болезненное напоминание о происходящем.       Коннор.       А у него раскуроченное зеркало несуществующей души.       Он знает привязанность только как термин, у него сухой протокол социальных взаимодействий и ни одного пореза на его пластмассовом теле.       Хотя на самом деле были сквозные дыры от пуль в ненормальном количестве, но это никогда не имело значения, для Коннора, по крайней мере.       Это не больно, но система всегда невпопад сбоит.       А Хэнк считает все его смерти, касается невесомо чужих волос, когда диод больше не изображает хоть какой-нибудь из трёх цветов, борется с идиотской тупой болью вместо Коннора, а на следующий день встречает нового — с отличием только в серийном номере.       Нужно что-то делать — если в этом случае хоть что-то возможно — но думать ему хочется в последнюю очередь.       И всё же думает,       что ненавидит Коннора.       А потом у Хэнка удушающий смертельный кашель и цветы как дополнение кровавые (не романтично, это не потому что они красные) в раковине тонут, и это уже край.       Синие.       У Коннора внутри кипит синий тириум, у него — синий цвет глаз, ну, может немного светлее, и рваные лепестки синих гиацинтов.       К медленной и болезненной смерти его привело совсем не курение. Совсем.       Хотелось бы, чтобы оно.       Хэнк правда его ненавидит, проклинает каждой частичкой своей души, — она у него хотя бы есть и в этом их главное отличие, — но толку в этом мало, сомнительная дрянь.       Они непозволительно похожи.       Но он помнит какие на ощупь волосы Коннора, — немного жёсткие, — каждую его ничего не значащую смерть, и боль-боль-боль внизу меж рёбер; Андерсону хотелось бы, чтобы ему стёрли память. Но навряд ли его бы это спасло.       Коннор — смерть.       Коннор — диссонанс.       «Если глаза — зеркало души, то у Коннора зеркало это избито на мириады очень больно колющих осколков».       Коннор элементарно просто морально и физически не сможет его вытащить из этого дерьма — программа.       Даже если Хэнк попросит спасения — количество цветов не убавится. Это не его, — Коннора, — личная инициатива. Это Хэнка просьба. Приказ.       В конце концов, души у него не было, нет и не будет никогда. Не то чтобы Хэнка это сейчас волновало.       А сколько вообще живут андроиды?       Сколько им нужно лет, чтобы биокомпоненты сгнили насовсем?       Чтобы вся передовая программа сводила с ума своими красными всплывающими окнами?       Чтобы бездушный пластик наконец покрылся совсем невпопад по-человечески рваными царапинами?       Уж явно больше лет человеческой жизни — и уж больше жизни Хэнка явно.       Коннор проживёт ещё долго, и, наверно, Андерсон совсем не против, если его       личная смерть       напоследок коснётся руки и погубит его в очень-очень холодный ноябрь.