Dive

      Минги обещал, что он пожалеет. Уён говорил, что смысла в этом нет никакого, а Чонхо всегда действовал обдуманно. Спонтанность — не его конёк. Легкомысленность — не его черта. Только Хонджун смотрел слишком понимающе и даже одолжил свой чемодан, пусть и потертый на лакированной боковине до полос серого пластика, но вместительный. Чонхо даже не сразу нашёл, что в него положить.       Он сжимает шершавую ручку крепче, ещё крепче, пока не отпускает спазм где-то под рёбрами, и холодный воздух терминала не остужает жар в его горле. Будто простудился. Но он знает, что здоров.       До посадки два с половиной часа. Хонджун обещает не уезжать, пока не увидит, как шасси отрываются от взлетной полосы. Покупает им обоим перекус в местном кафе, цены которого могут опустошить кошелек только за две бутылки воды.       Чонхо сидит на жестком сидении, сцепив руки в замок: его рейс ночной и на часах уже четверть третьего. Обычно Чонхо спит в такое время, но спешить с рассветом уже некуда, и он может не закрывать глаз сколько захочет. Может смотреть, потеряв счет времени, как соус от сэндвича пропитывает крафтовую бумагу темными пятнами. Уён бы уже кричал, что это похоже на грустный смайлик или собаку, которую сбила машина. В мире Чонхо пятна — это только пятна. Он никогда не видел в них каких-либо картинок. Наверняка хлеб уже размяк, и следующей остановкой для него будет урна на выходе.       — Позвони мне, как прилетишь, — повторяет Хонджун, болезненно жмуря глаза от слишком холодного света. Он не говорит «позвони, как найдёшь», но Чонхо почему-то слышит именно это. Будто научился читать намёки. Уён бы им гордился.       Хонджун, застывший в снующей толпе, вяло машет на прощание, давит кривую улыбку, которой Чонхо не верит. Только кивает, без сантиментов уходя на посадку. Он рад, что провожает его только Хонджун.

*

      Уён стучит по столу со всей своей неукротимой дурью, и Хонджун, не ожидавший его крика, проливает пиво на деревянный стол. Это каждый раз забавно: то, как хаос Уёна всегда находит хаос Хонджуна (несмотря на то, что последний отсел как можно дальше), чтобы уничтожить всё вокруг. Даже этот крошечный, теплый паб на окраине осененного города. Чонхо почти развлекается, покачивая бокал с остатками пива на дне.       Уён и мертвого заговорит своей пустой болтовнёй, поэтому Чонхо перестал его слушать около трёх лет назад и до сих пор не пропустил ничего важного.       — Враньё! — кричит Уён, сотый раз за вечер вскакивая на ноги. Чонхо скучающе смотрит, как он бьёт локтем по подбородку своего соседа, даже не заметив этого. На лице парня, которого Чонхо второпях представили тридцать минут назад, недоумение. Словно он понятия не имеет, откуда мог прилететь локоть, и Уёна видит рядом с собой в первый раз.       Отработанным за долгие годы движением Сан усаживает своего слишком активного парня на стул, а пострадавший — сокурсник Уёна, кажется, Ёсан, — наливает свою холодную колу без сахара в стакан для шампанского до самого края. Чонхо ждет катастрофы, особенно с тем, как сильно дрожат чужие руки, но парень словно выверяет даже эту дрожь. Ёсан обхватывает тонкую ножку бокала двумя руками и наклоняется немного, впечатывая губы в стеклянный край. Пьёт, когда Уён отлучается в туалет, что очень предусмотрительно с его стороны.       Они встречаются глазами. Чонхо хмыкает, показательно закатывая глаза в сторону Уёна, и на губах парня едва проступает улыбка.       К концу вечера Чонхо уже не может вспомнить его имени. Йесон? Йерим? Тогда это не было важно.

*

      Сан звонит ему в следующую пятницу, интересуется нарочито скучающим тоном, когда он будет свободен в эту субботу. Чонхо вздыхает, посматривая краем глаза на свой забитый делами настольный календарь. Никогда не будет — мигают красные надписи.       — Мы идём в океанариум, ты с нами? — звучит как восторженный ребёнок, отпрашивающийся у строгого родителя. И, возможно, Чонхо мог бы найти пару часов, если бы перенёс свой поход в зал на двенадцать ночи. Но рыбы никогда его не интересовали, только если он не собирался поймать их на крючок.       Чонхо не знает, почему согласился. Как и не знает, почему не ушёл, когда вместо двух влюбленных идиотов увидел только одного. Может синяя мгла крошечных океанов за стеклом так повлияла, а может печальный вид на одинокую фигуру, неловко застывшую у колонны с медленно планирующими медузами. Может, потому что парень смотрел на него виноватыми глазами, темными как океан, натягивая рукава серой толстовки ниже и ниже на бледные пальцы.       — Даже мертвые они могут ужалить.       — Что? — Чонхо подходит немного ближе, засовывая руки в карманы черных джинс. Его глаза почти привыкли к тусклому освещению тоннелей из стекла и воды.       — Медузы. Могут ужалить, даже если давно мертвы.       Чонхо просто кивает, устремляя взгляд на хрупкие, прозрачные тела с тонкими щупальцами — он не знает о них ничего. Внезапные факты о медузах — непривычное начало разговора, но что-то такое он и ожидал от парня, наливающего колу в бокалы для игристого. Или вытаскивающего из широкого кармана полоску синей кислой ленты. От неё красится язык и сводит зубы, но Чонхо послушно доедает свою половинку, рассматривая не маленьких рыбок, снующих между обманчиво рыхлыми кораллами, а как играет отражение воды на чужом лице. Белые полосы оседают на восхитительно правильных чертах словно свадебная вуаль. Здесь даже есть танцы. В кружеве пузырей человек в черном танцует с белой акулой медленный вальс.       Чонхо чувствует странное тепло в груди, словно надолго задержал дыхание при погружении на глубину. Но здесь, под тремя метрами земли, слишком много (на самом деле только достаточно) прохладного воздуха и рассеянного, мерцающего света. Слишком много комфортной тишины между двумя незнакомыми людьми.       За одним из толстых стёкол тоннеля, где вихрятся косяки рыб вокруг огромных, лениво рассекающих синюю толщу скатов, Чонхо находит молочное, плотное тело, толстый плавник и зубастую пасть. Чонхо читает: «тупорылая акула». Делает мутное фото и отправляет его Уёну, подписав «это ты». Идея прокатить их обоих на аттракционе вынужденного свидания определённо была его, но Чонхо не умеет выражать благодарность словами.       — Он заслужил, — одобряет Ёсан — конечно Ёсан — с ногами усевшись в одном из иллюминаторов. Крошечный и восхищенный подводным миром. В мире Чонхо, понятном и простом, внезапно появляется иррациональность — это Кан Ёсан из другого мира, и миллионы существ стремятся сюда, чтобы увидеть его силуэт за толстым, искажающим стеклом. Чонхо будто уже ничем от них не отличается.       Он смотрит на рыбу-клоуна, проплывающую над светлой головой. Один щелчок камеры и Сан тоже получает свою фотографию.

*

      Кан Ёсан прячет под капюшоном безразмерного худи копну спутанных светло-зелёных волос и разбитые губы. Только чёрные сухие кончики неровной стрижки обнимают его мокрую от пота щёку. Неправильно. Чонхо не в своё дело не лезет, но руки приходится контролировать, чтобы не попытаться смахнуть их.       Одна прогулка под водой почти четыре месяца назад не даёт ему и намёка на возможность иметь право не то что на действие, даже на не обязывающий ни к чему вопрос.       Уён смотрит на него из темноты пристально, серьезно. Глотает свою Голубую лагуну, но молчит. Чонхо на скупость в словах не жалуется, но есть что-то в этом странном учтивом безмолвии. Ему стоит сказать спасибо.       Чонхо не хватает воздуха, хотя окна квартиры нараспашку — для ночного ветра — а шум телевизора не даст вопросу стать слишком громким для других. Но Чонхо молчит, даже когда их вынужденное соседство — две одинокие фигуры на продавленном диване — уходит ко дну тишины в окружении пузырей фонового шума.       В кромешной темноте квартиры, на стекающих белыми линиями титрах, Чонхо всё-таки смахивает непослушную прядь волос с его приоткрытых губ.       Даже если голова Ёсана слишком тяжелая для двух часов неподвижной поддержки, Чонхо не убирает плеча, вдыхая слабый запах порошка от его серого капюшона.       Он мог бы остаться так навечно.

*

      — Мы уходим, — говорит Сан. Его ладонь тисками сжимает дрожащую руку Чонхо, и только она удерживает его мышцы от рывка. Никого из них здесь быть не должно. По крайней мере точно не Чонхо, который не был даже другом.       «Без меня» — говорят пустые глаза Ёсана, — «мы никто». По его скуле стекает темная кровь, напитывает беззащитное под тонкой кожей гулом улиц и ядом выхлопных от беснующихся по переулкам машин. Будто яда внутри уже не достаточно.              Чонхо нужно забрать его отсюда, даже если придется взвалить на плечо и нести, игнорируя попытки вырваться.       Полиции не будет. Не будет синих фонарей или обжигающего металла на запястьях. Не будет мук совести, когда вместо черноты асфальта и тусклого света между пролетами арок дворов, перед глазами лишь разбитые, уничтоженные торговцы смертью.       Будет хватка широкой ладони на его, тайна, скрепленная черной кровью. Будут не озвученные вопросы и безмолвные обещания.       Чонхо говорить не умеет. Он смотрит на кривую улыбку Ёсана, всё более уверенную на каждый остывающий за спиной шаг, переходящий в бег, и просто кивает. Держит его крепко, не давая упасть на мерцающий от влаги и фонарей асфальт.       Чонхо обещает не отпускать, даже если эти дрожащие призрачной улыбкой губы будут произносить лишь проклятия. А рука, так крепко сжимающая его, сожмется в кулак требуя свободы.

*

      Уён звонит ему в четверг, уточняя список необходимого. Чонхо хочет сказать «всё», но горло пересохло и получается только долгий выдох.       В темноте кухни свет из холодильника, как слепящий луч прожектора маяка, рассекающий густой, влажный мрак. Чонхо даже согласен со своей ролью смотрителя. Потому что каждый его день это борьба со стихией. Каждый его день под ударами гигантских волн и жестоких порывов ветра. Каждая долгая ночь это игра на выживание.       Холодный запах холодильника приводит немного в чувства.       — Всё, — говорит Чонхо, протягивая руку к высохшему кусочку рыжего сыра у дальней стенки в каплях воды.       — Я буду пепперони, — говорит темнота слишком неожиданно, но Чонхо не вздрагивает. Он отклоняется немного в бок, показываясь из-за дверцы, и ловит взгляд сонных глаз. Даже нет капюшона, только белая майка и уязвимость исхудавших рук.       — И пепперони, — повторяет в трубку. Белый силуэт у окна, словно выполнив свою миссию, исчезает в темноте квартиры.       — Наконец-то, — вздыхает Уён.       Чонхо немного завидует его оптимизму, беспочвенному. Закрывает холодильник.       Один корабль на свет маяка пришел, а больше в этих водах, мутных и пугающих, никто и не обитает.       Может косяк медуз, но вряд ли они плывут на свет.

***

      Его дно — это город под водой, где дома это пустые коробки с планирующими под потолком простынями. Это тишина галерей и арок, где сонными телами кружат акулы. Это пульсирующие по венам ошибки. Это пустынные пляжи Мариинских впадин, где только он и его одиночество.       Это небольшой остров, где-то высоко на поверхности, куда он может вынырнуть, редко, очень редко. Чуждое ему место, где есть ещё один человек, из другого мира. Человек с поверхности, заблудившийся, словно случайно нашедший двери в мир Ёсана. Раскрывший их на распашку, пускающий ветра и короткие закаты в его остывающий мир.       — У меня болят кости, — губы Ёсана скользят по чужой коже влажным прикосновением. Он не хотел, но поднять голову с чужого плеча слишком тяжело, как бы сильно его не тянуло прочь.       — Это пройдет, — обещает ему Чонхо. Ёсан чувствует, как замирает чужая рука над его сухими волосами на макушке, и, когда не получает отпора, мягко гладит. Эти правила нельзя нарушать. Обязательный безмолвный вопрос, который Чонхо всегда задаёт.       — Ты не можешь знать, — отвечает Ёсан со смешком, прижимаясь щекой к плечу сильнее, — но можешь узнать…       Это звучит почти как предложение. Рука Чонхо замирает, подцепив резинку для волос на его затылке. Ёсан безошибочно читает этот (пугающий, изученный за долгие месяцы) блеск в его глазах, выдающий короткую панику и готовность к ещё одному бою, и, обняв за напряженную руку крепче, покатывается со смеху.       — Гугл, я говорю про Гугл, — он будто смелеет и тыкает пальцем в щеку Чонхо, находя его обеспокоенное лицо чрезмерно забавным. Чонхо не может выдавить улыбки в ответ.       Ёсан опускает ладонь на рот, пряча веселье, опять неуместное. Он всегда был неуместным, может поэтому и решил уйти на дно, оставив за спиной любые призрачные надежды вписаться в эту реальность.       — Ёсан, — Чонхо обхватывает его ладонь и настойчиво тянет вниз, оголяя будто. Смотрит через мрак прямо в глаза, чудовищно открыто, не оставляя и крошечного шанса остаться слепым.       В этой темноте, на самом дне, с которого они так отчаянно пытались выбраться, между ними не остаётся воздуха.       Ёсан чувствует себя слабой, хрупкой медузой, мертвой, но всё ещё способной ужалить. Причинить боль, о которой сейчас не хотелось вспоминать, отравить ядом, который сломает даже такого, как Чонхо. Не может же быть чтобы Ёсан, сам по себе, мог сделать это…       Губы Чонхо на вкус как солёное море. Беспощадные в своей нежности, осторожные до робости. Ёсан задыхается под их гнетом, будто накрытый штормовой волной. В груди горит до боли, он чувствует, как тонет. Как вода прибывает в их крохотную комнату, затапливая постель и тусклый экран телевизора, как пропадают звуки и только горячая кожа Чонхо под его ладонью — спасательный круг, за который он хватается с отчаянием.       Если он на дне, то почему продолжает тонуть?       Если он сбежит, если закроет эту дверь, Чонхо не погибнет вместе с ним?

***

       Минги обещал, что он пожалеет. Уён говорил, что смысла в этом нет никакого, и только Хонджун смотрел слишком понимающе, и Чонхо рад, что именно он приходил его провожать.       У Чонхо немного дрожат руки, когда он принимает синий плед от стюардессы. Кто бы знал, что главной проблемой его первого полета будут мерзнущие ноги. Это забавно, но Чонхо не улыбается.       Он натягивает капюшон серой худи на голову непослушными руками, прячась от становящегося всё более невыносимым света, и закрывает глаза. Разбиваться он предпочитает в темноте.