when night devours day

Ночь разорвалась криками. — Они здесь! Продолжайте преследовать их! Голоса погони рвут тишину ночи, превращая её в хаос звуков – лай собак сливается с топотом десятков ног, злобные выкрики отражаются от стволов древних деревьев, создавая жуткую какофонию. Эхо летит между соснами, цепляясь за кору, отражаясь от валунов, смешиваясь с лязгом металла. Каждый вдох обжигает легкие, но останавливаться нельзя – за спиной уже слышно тяжелое дыхание гончих, их горячий запах, их клыки, готовые вонзиться в плоть. Бежать. Лишь одна мысль пульсирует в висках Сонхуна, заглушая всё остальное. Бежать, как можно быстрее. Как можно дальше. Ветви хлещут по лицу, оставляя на коже тонкие порезы, но боль притуплена адреналином. Ноги горят, мышцы сводит судорога, но он не может остановиться. Остановка – смерть. И не просто смерть – расправа. Он впервые за долгое время чувствует настоящую усталость. Не просто физическое изнеможение – нет, это глубже. Это тревожность, что годами грызет его изнутри. Это постоянная нужда быть настороже, жить в страхе, что однажды его найдут. И самый простой, самый примитивный страх – страх смерти, который он так долго игнорировал, потому что думал, что уже преодолел его. Но сейчас этот страх живой. Он сжимает легкие, заставляет сердце биться так, будто оно вот-вот разорвется. И если бы Сонхун был один – возможно, сдался бы. Пустил бы все на самотек, позволил бы им сделать с ним то, чего они так жаждут. Если бы не чужая рука – горячая, дрожащая, цепкая – впившаяся в его холодные пальцы, сжимая их так крепко, будто боится, что он исчезнет. И в этом касании – доверие. Вера в то, что Сонхун спасет. И кто он такой, чтобы не оправдать? Сонхун на миг поворачивает голову, ловит взгляд Джейка - горящий решимостью, без тени страха. Сонхун сжимает его пальцы в ответ, ненавидя себя за эту слабость, за то, что позволил втянуть его в свой проклятый мир. Но как отказать ему? Как бросить того, кто, зная всю правду, всё равно смотрит на него без страха? Лес вокруг них густой, старый, пропитанный запахом мха и прелых листьев. Стволы деревьев – словно черные великаны, застывшие в вечном молчании. Они петляют между ними, сбивая со следа гончих, но с каждой минутой голоса преследователей становятся ближе. Погоня длится уже всю ночь. А людей не становиться меньше. Кажется, будто все близлежащие деревни ополчились против них – в темноте мелькают огни факелов, слышны крики, лай собак. Пока одни выбиваются из сил, на их место приходят новые. Они сплочены. Охвачены единой яростью, единым желанием – догнать. Уничтожить. Они упиваются охотой. Рубашка Сонхуна давно пропиталась потом и кровью – своей и чужой. Она липнет к спине, холодит кожу, напоминая о том, сколько человек он уже ранил. Сколько жизней искалечил. Но у него нет выбора. Факелы мелькают между деревьев, как огненные языки, а крики преследователей сливаются в единый рёв. - Чудовище! Демон! - доносится сзади. Сонхун стискивает зубы. Да, он чудовище. Но разве они дали ему выбор? Край леса. За деревьями – открытое поле. Полигон, где они окажутся как на ладони. Но не это заставляет сердце Сонхуна сжаться в ледяной ком. Над горизонтом, едва касаясь верхушек полевых цветов, появляются первые лучи солнца. — Сонхун, остановись! Голос Джейка вырывает его из оцепенения. Сонхун замирает на границе между лесом и полем, заворожённый меняющимся небом. Где-то сзади – лай собак, крики, топот. Но звуки доносятся словно сквозь воду. Глухо. Неясно. Беспомощно. Первый луч падает на руку, и кожа вспыхивает, будто облитая кислотой. Сонхун подавляет стон, но Джейк замечает всё. Он хватает его за плечи, тянет обратно в тень. Его пальцы впиваются в ткань рубашки, пачкаясь в следах засохшей крови. Сонхун наконец очухивается, ловит взгляд Джейка – испуганный, полный отчаяния. Они оба знают: дальше – смерть. Но позади – стая гончих и десятки людей, жаждущих крови. Сонхун перехватывает его ладони. Дыхание Джейка прерывистое, горячее, неровное. — Джейк, что такое? Нам нужно бежать дальше. Я замедлю их. Беги к реке, там пещера… - Нет! Не смей! – Джейк резко трясет головой, и в его голосе звучит ярость, смешанная со страхом. - Ты всегда так – жертвуешь собой, как будто твоя жизнь ничего не стоит! Голос Джейка дрожит. Слезы катятся по его щекам, смешиваясь с грязью. Сонхун хочет стереть их, но останавливается – его пальцы слишком холодны для живого. Вместо этого он прижимает лоб ко лбу Джейка, вдыхая запах его страха, пота и чего-то неуловимо родного. —Ты ошибаешься. Именно потому, что она чего-то стоит, я не могу позволить им забрать тебя. Он говорит это твердо. Притягивает Джейка ближе, оставляет поцелуи на щеках, лбу, в уголках губ. Мягкие. Последние. А за него так трепетно держатся, цепляются за рукава рубашки, и в глазах страх потерять нарастает. Слова сами невольно соскальзывают с языка: — Джейк, чтобы не случилось… я всегда рядом. Всегда с тобой! — Не говори так, словно прощаешься! — Не прощаюсь. Сонхун улыбается так сладко, пока ложь на нёбе ядовитым осадком растекается. – А теперь беги. Как можно быстрее. И не оглядывайся. Он с притворной грубостью отталкивает Джейка, вынуждает вырваться вперед. Тот спотыкается, кричит что-то, но Сонхун уже развернулся к погоне. Его глаза поднимаются к солнцу, что вовсю уже светит в глаза, приветствуя. Оно слепит. Жжет. Убивает. Кажется, всё вокруг затаило свое дыхание, в предвкушении большой сцены. Лай становится всё ближе, вынуждая перешагнуть через свой страх. Первый шаг на открытое пространство – и кожа вспыхивает. Кровавые цветы распускаются на его руках, лице, шее. По телу пробегают волны невыносимой боли, заставляя склоняться ниже к земле. Но он бежит. Через огонь. Через агонию. Сквозь слезы, которые застилают взгляд. Джейк остается в другой стороне. Его силуэт расплывается, пока совсем не скрывается из виду. А потом – выстрел. Пуля попадает в спину, когда он находится почти на середине поля. Ноги подкашиваются, и у Сонхуна не хватает сил больше бороться. Он падает на колени, чувствуя, как серебро плавится в его теле, отравляя кровь. Руки хватаются за землю, ногти ломаются о камни. В голове звенит, мысли рвутся, как бумага. Сонхуну бы как в самых приторных романах на последнем издыхании продолжить борьбу, попытаться вырвать себе свободу. Но он безнадежный реалист. В этой погоне заведомо был один проигравший и Сонхун с тяжелым сердцем, но примет эту роль. И лишь маленький уголек тлеет под ребрами – Джейк в сохранности, пока он им не интересен. Склониться еще ниже к земле, перевернуться на спину и перевести взгляд на безмятежное небо. Сонхун не видел его таким ярким, прозрачным, голубым. Бесконечным. Но глаза снова застилает пелена из слез. Он чувствует, как грудь разрывает на части. Ему до чертиков обидно. Всю жизнь он, следуя долгому пути, усеянному тенями, бродил по этому миру. Кто-то говорит, что бессмертие – дар. Этого человека смело можно назвать самым глупым из всех глупцов. Быть свидетелем краха всего живого, быть лишь сторонним наблюдателем и никогда -главным героем, быть самым большим кошмаром для людей – это всё, словно самые тяжелые кандалы, что не дают сделать лишнего шага. Одиночество было одним из главных спутников, оно размывало краски делая мир бесцветным, остужая пыл к жизни. Сонхуна боятся, он – угроза всему человечеству, как любят передавать друг другу люди. Весь мир принудил его скрываться под покровом ночи, не давая шанса пересечь черту. Окруженный людьми, постоянно находящийся в их обществе, тем не менее, он не мог раскрыть свою сущность. Не мог кому-то довериться. Сонхун никогда не понимал почему же сложилось именно так. Неудержимый интерес всегда поднимал вопросы в голове: почему в доме полном детьми не найдется ни одного, кто готов стать для него другом? Кто готов принять его? От него правда отвернулся весь мир? Но сейчас, лежа под бескрайним небом, Сонхун понимает, что его «мир» удаляется от него, оставляет ненасытным зверям. Они точно не осчастливят его легкой смертью. На губах расползается горькая усмешка. И кого еще по праву можно назвать монстром? Что-то надламывается под ребрами, гремит своими осколками. Это сердце не выдержало, распалось кровавыми ошметками. И с обескровленных губ Сонхуна срывается едва ли слышный шепот, напитанный горечью и мольбой: — Джейк, я не смог сдержать свое обещание… Поэтому, пожалуйста, давай встретимся в другом мире. И даже если он – этот мир, что будет простираться перед нами - будет против нас, мы всё равно будем бежать навстречу пылающему на весь мир восходу, рука об руку… Шум нарастает. Его руки касается что-то мокрое и Сонхун понимает, что рядом с ним собака. Значит, его время пришло. Он прикрывает глаза, надеется, что собственное тело подведет и он быстро отключиться. Кто-то бьет его ногой в бок, кто-то смеется. - Смотрите! Демон плачет! Они не понимают. Это не слёзы страха. Это ярость – к себе, к судьбе, к миру, который отнял у него всё, даже право умереть человеком. Вспышка. В эту же секунду чувствует, как его тело рвут на тысячи кусков. Сотни лезвий врезаются в его плоть – раз за разом – не давая возможности телу затянуть раны. Кто-то вонзает нож между лопаток, другой режет жилы на руках. Сонхун кричит, но звук теряется в хохоте толпы. Чем больше проходило времени, тем более плавными становились их движения. Лезвия бесконечно множество раз двигались внутрь и наружу, глаза Сонхуна вновь были широко открыты, и крупные капли слез катились по искаженному страданием лицу. В глубине его сердца раздавался голос, который беззвучно кричал и выл. Помогите! Помогите! Помогите! Больно! Больно! Больно! Боль становится огненным штормом. В какой-то момент Сонхун слышит треск. Он видит себя со стороны – окровавленный, искалеченный, но… свободный. Наконец-то свободный. Тишина. Она обволакивает, как черное бархатное одеяло. Сонхун тонет в ней, чувствуя, как осколки души рассыпаются в звездную пыль. Где-то далеко звонит колокольчик. Или смеется ребенок? Громкий звонок. Оглушительный треск, будто лопнувшая струна в тишине концертного зала, вырывает Сонхуна из оцепенения. Он вздрагивает так резко, что сбивает стопку учебников с парты. Страницы шелестят, как крылья напуганной птицы. Аудитория наполняется смехом, но звук кажется приглушенным, будто из-под воды. Он моргает, пытаясь стряхнуть с себя остатки тяжелого сна, но в ушах звенит, а перед глазами пляшут черные пятна, смешиваясь с остатками кошмара: окровавленные ладони, хриплый смех толпы, запах гари на рассвете. «Опять эти проклятые звонки», - мысль проносится, оставляя на языке привкус меди. Голова гудит, словно в черепную коробку насыпали раскаленных гвоздей. Он проводит пальцами по вискам, чувствуя, как кожа под ними пульсирует. Студенты вокруг него роем суетятся, собирают свои вещи, хотя профессор продолжал что-то еще говорить. Позади старика на слайде большими буквами красовалось предупреждение: «Остерегайтесь Кровавой луны!» Черным по кроваво-красному. Предупреждение стекает вниз, как свечной воск, образуя лужицу из слов. Сонхун стискивает челюсти, пока клыки не впиваются в нижнюю губу. Капля крови – горькая, как воспоминания, - растекается по языку. Как он мог забыть? Всю неделю тело ныло, словно старые часы, предупреждая о надвигающейся буре. Сны стали прокручиваться, как заезженная пластинка: один и тот же рассвет, одни и те же крики, запах полевых цветов, смешанный с порохом. Но он проигнорировал знаки, зарылся в учебники, притворяясь обычным студентом, а не существом, обреченным на вечную погоню. Глупый, наиглупейший из вампиров. Он поднимается, и стул скрипит, будто стонет под его весом. Студенты обтекают его, как река вокруг валуна – шумно, стремительно, не касаясь. Их смех – острые ножи, режущие слух. Запахи духов, пота и латте смешиваются в тошнотворный коктейль. Сонхун хватает рюкзак, чувствуя, как нейлоновый ремень жжет ладони. «Больница. Хисын. Кровь», - ритмично стучит в висках, но мысли путаются, как нити в старом свитере. В ушах – звон колокола, который, кажется, бьют прямо внутри черепа. Он слоняется по коридору, бледный, как лунный свет, а его взгляд – лезвие, рассекающее толпу. Студенты шарахаются, шепчутся за спиной. Он слышит каждое слово, но делает вид, что нет. Вампирская гордость не позволяет обернуться. Погруженный в свои мысли Сонхун не замечает, как налетает на кого- то. Удар в плечо заставляет пошатнуться. Или это в него влетают? Не суть важно. Тетради рассыпаются веером, страницы шелестят, как осенние листья. — Простите... –голос. Мягкий, с хрипотцой, словно говорящий только что смеялся до слез. Сонхун замирает. Вибрация пробегает по позвоночнику, заставляя мурашки танцевать на коже. Что-то столь теплое в нем было, такое…родное. Что? Он медленно поднимает голову, и мир сужается до одного лица. Сонхун перехватывает чужой взгляд и видит их: карие глаза, обрамленные ресницами, что отбрасывают тени на скулы. Взгляд, полный жизни и чего-то неуловимо знакомого. Вокруг внезапно стихает, будто кто-то выключил звук мира. Время останавливается. Сонхун чувствует, как в груди щелкает замок – словно давно потерянная деталька встала на свое место. Пальцы сами тянутся к тетрадям, собирая их с неестественной для человека скоростью. — Ничего страшного, мне тоже стоило быть более внимательным. – его собственный голос звучит механически, будто кто-то другой управляет его телом. Он передает стопку бумаг, и их пальцы соприкасаются. Холод сталкивается с теплом, и Сонхуна пронзает током. От незнакомца пахнет полынью и чем-то сладким, как детство, которого у вампира никогда не было. Почему? Странное ощущение. Наверное, расскажи он Хисыну, тот его вдоль и поперек высмеет. Сонхун мотает головой, чуть ли не впихивает тетради в чужие руки и несется на выход. Он клык готов поставить, что это из-за надвигающейся кровавой луны. Снова погруженный в мысли, Сонхун не чувствует, как его спину провожает удивленный взгляд. — Джейк, ты где застрял? - Громкий голос друзей заставляет сбросить наваждение и вернуться к реальности. — Уже бегу. А тело бьет дрожь от мимолетного касания чужих ледяных пальцев. Почему так? Сонхун выбегает в очередной коридор, не слыша ничего вокруг себя. Однако в воздухе витает отчетливый запах полевых цветов и пороха. И где-то глубоко внутри, в месте, куда не добирается даже вечность, неожиданно вместе с искрами надежды снова начинает биться сердце.