Elegy for the Damned

Чуя не знал. По крайней мере, он убеждал себя в этом. Потому что иначе получается, что он видел все это — бинты, плотную одежду, реакцию на удары, спокойный и умиротворенный взгляд в такие моменты. Видел и игнорировал, отбрасывал в отвращении. А Чуя — это много всего. Бытность хорошим человеком не входит в это число, как и эти слова по отдельности, но он заботится о своих людях. Ради своих он готов практически на все. И здесь возникает затруднение. Причина, по которой он игнорировал эти глубокие, темные, голодные глаза, одежду, бинты — все, что делало его ходячей рекламой для любой компании, производящей антидепрессанты. Потому что, видите ли, тот, о ком он говорит — это Дазай. Да. Это — его затруднение. И дело в том, что Дазай не в курсе, что Чуя знает. Чуя просто заглянул под повязки Дазая, пока тот был без сознания. Член одной банды приложил его пистолетом по затылку за то, что он, как обычно, трепал своим языком. И вот так это произошло. Это было справедливо. Дазай знал о Чуе все, благодаря Рембо и Верлену, но ничем не делился взамен. Чуя не знает его вероисповедание, политические взгляды, ничего о его семье. Не знает даже его любимой еды. Так что да, это было справедливо. По крайней мере, так он говорил себе. В те дни он много в чем пытался себя убедить. Конечно, он знает, что такое селфхарм. Прожив значительную часть своей жизни с детьми, пострадавшими от человеческого зла сильнее, чем большинство может себе представить, сложно оставаться в неведении. Некоторым из них нужен был выход. Оказалось, не все делали это по одной и той же причине. Ему рассказывали. Кто-то погружался в апатию так сильно, что даже боль была лучше, чем мрачная, пограничная пустота, заполняющая их. Кто-то наоборот, чувствуя слишком много, заглушал все это болью и кровью. Для некоторых это единственно возможный крик о помощи, потому что некому было научить их более здоровому способу попросить о ней. Он знает все это. Знает, но — хоть убейте — не может понять. (Иногда, бессонными ночами, он задавался вопросом, какой вариант подходит Дазаю. И, в конце концов, решил, что Дазай — ебучий единорог, и его нельзя оценивать как обычного человека). Разумеется, рано или поздно Дазай узнал бы, что Чуя знает. Нет, он знал, что Дазай уже знает, и просто выжидает удобного момента, чтобы выгодно применить это знание. Скорее всего, он даже в курсе, что Чуя знает, что он знает. И просто позволяет Чуе сидеть и взвинчивать себя, потому что это Дазай, и потому что это то, что Дазай всегда делает. Он полностью уверен, что тот ждет момента, когда Чуя не сможет больше выносить этого ни секунды, когда он будет готов вот-вот лопнуть по швам и внутри будет ощущение беснующихся красных муравьев, чтобы наконец столкнуть их лицом к лицу друг с другом и с этим знанием. Поэтому у Чуи стремительно отвисает челюсть, когда однажды, пока он делает отчет о миссии, а Дазай, наслаждаясь его криками и бездельничая, вдруг начинает говорить. — Итак, ты видел. Он быстро берет себя в руки, но прекрасно понимает, что Дазай не упустил его реакцию. Поэтому Чуя больше не может притворяться дураком. Это хорошо, потому что притворяться дураком — не в его стиле. — Ты говоришь о порезах, — ровным голосом уточняет он, нарочито флегматично встречая взгляд Дазая. — О, хорошо, ты не зашел достаточно далеко, чтобы увидеть ожоги, — легкомысленно бросает Дазай, а затем у него хватает наглости начать насвистывать простенькую песенку. — Ты обжигал себя, — начинает Чуя, но затем прерывается. — Нет, знаешь что, я не собираюсь сидеть здесь и позволять говорить тебе подобные вещи только для того, чтобы ты повеселился, глядя на мою реакцию. Это для тебя игра, Дазай? Нет, стой, даже не отвечай. Чуя делает паузу. Дышит. Вдох, выдох, вдох. Чувствует, как вскипает кровь, сжимает зубы до скрипа. Он видит выражение лица Дазая. И его спокойствие трескается. — Ты используешь меня, — медленно понимает он, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным. — Ты используешь меня, чтобы причинять себе боль. Это то, что ты делаешь прямо сейчас. Пытаешься вывести меня из себя, что бы я ударил тебя. Дазай пожимает плечами. Не отрицает этого. — Такова жизнь ценителя травм, — печалится он, но его голос звучит не так уж и скорбно. Похоже, на самом деле он находит это забавным. — Иногда свои собственные художества надоедают. Давай, подай на меня в суд за то, что я хочу иногда разбавить красный парочкой симпатичных синяков. Чуе нужна вся его выдержка, чтобы не потянуться вперед и не свернуть тощую куриную шею Дазая. Единственное, что его останавливает — это осознание того, что поступив так, он даст Дазаю именно то, что тот хотел. Он сейчас не в настроении идти на поводу у Дазая. — Знаешь, как это обидно? — спрашивает он, сжимая кулаки, а сердце, обжигающе горячее, колотится и пылает. — Что ты держишь меня за ебаное оружие? Даже выбор, который ты даешь мне в использовании порчи, очевидно, чушь. Ты даже не уважаешь меня настолько, чтобы думать, что я достаточно умен для того, чтобы понять, что меня используют, и что, возможно, мне это не нравится! Это вызывает ответную реакцию. Чуя наблюдает, как вялое выражение лица Дазая лопается, как гребаный воздушный шарик. — Это не одно и тоже, — настаивает Дазай. — Я бы не стал, Чуя, я бы не… — он замолкает. Чуя, широко раскрыв глаза, смотрит на него серьезно и изучающе, совсем не так, как обычно. И это немного гасит его запал. — Я знаю, что ты бы не стал, — тихо говорит он, и, когда Дазай оживляется, продолжает. — Не пойми неправильно, я все еще очень зол на тебя. Но также — и я клянусь Богом, если ты скажешь хоть слово об этом кому-нибудь позже, я буду все отрицать, а затем пущу слух, что ты смотришь видео с котятами в свободное время, чтобы разрушить твою репутацию демона-вундеркинда — я беспокоюсь о тебе. Чуя делает паузу. Прочищает горло. Отводит взгляд. В этой части он не может смотреть Дазаю в глаза. Он не хочет видеть, что там. — Ты, — пауза, — ты ранишь себя, Дазай. Это не пустяк. — Так и есть, — соглашается Дазай, и, конечно же, именно сейчас его глупое, нечеловеческое тело решает реагировать очень по-человечески. Его глаза начинает жечь. Чуя ненавидит многие вещи, связанные с Дазаем, но эту покорность он ненавидит больше, чем что бы то ни было. Его глаза становятся такими безжизненными, как будто смотришь в пустой темный сосуд. Щуришься и щуришься, чтобы увидеть, что внутри, но потом неизбежно понимаешь — ничего нет. Чуя обычно думает, что люди, которые боятся Дазая — слабаки, но когда он смотрит ему в глаза в такие моменты, он понимает. — Я могу чем-нибудь помочь? — внезапно спрашивает он, больше из-за того, что не может дальше стоять в тишине, чем из настоящего желания спросить. Эти мертвые, мертвые глаза смотрят прямо сквозь него. Прямо туда, где у всех остальных находится душа. — Глупая маленькая мафия, — обращается он к Чуе, и его голос, такой позитивно-светлый, охуенно крипово соотносится с его лицом. — Ничего не может помочь мне. Я уже давно зашел слишком далеко. Но это мило, что ты пытаешься. Никто не пытался уже очень давно. Чуя хочет не согласиться. Он хочет сказать, что Дазай может быть спасен и что вообще никто не в силах зайти слишком далеко для возможности быть спасенным. Что и в его будущем будут хорошие вещи. Но затем он думает о жизни таких людей, как он и Дазай. В такой жизни нет настоящей радости. Удовлетворение, конечно, есть, но исцеление? Целостность? Не в этом мире. Этого никогда не будет. Единственный способ помочь — это дать ему уйти. И Чуя знает Дазая достаточно хорошо, чтобы понимать, что для этого потребуется чертовски много сил. Поэтому он не может сказать Дазаю, что ему можно помочь. Это не совсем ложь, но это определенно не правда. Что ты вообще можешь сказать тому, кто находится на месте Дазая? Хоть кто-нибудь сумел бы найти эти слова? Чуя теперь позволяет слезам течь. Нет смысла их скрывать. — Ты ебаный идиот, — шепчет он. — Я ненавижу тебя. Меня не волнует, что ты думаешь, что тебе нельзя помочь. Не продолжай делать это с собой. Пожалуйста. Тебе нужно, чтобы я встал на колени и умолял? Я могу. Я встану на колени перед тобой — как гребаная собака, как ты меня называешь — и сделаю это. Зная Дазая, эти слова из его уст должны были точно обрадовать его. И все же, его лицо остается непроницаемым. Неподвижным. — Я не хочу, что бы ты делал это, — шепчет Дазай так тихо, что Чуе приходится напрячься, чтобы услышать. Дазай безостановочно шаркает носком ботинка, как детсадовец. Это было бы почти мило, если бы не обстоятельства. — Тогда чего ты хочешь? — спрашивает Чуя. Рот приоткрывается, брови Дазая вопросительно поднимаются. — Что я хочу? — повторяет он, проверяя слова на языке, будто это какое-то откровение, что-то революционно-новое для него. — Да, — подтверждает Чуя. — Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы Чуя ударил меня, — Дазай смотрит ему прямо в глаза. — Этого не произойдет, — принимая мрачный вид, сообщает он Дазаю. — Попробуй еще. Кажется, это тоже новая концепция для Дазая. Никто другой не уловил бы крохотного, странного прищуривания его глаз, кроме Чуи. — Значит, Чуя может меня ударить только пока мне это не нравится? — Дазай морщит нос. — Ты странный. Ты странный, Чуя. — Эй, — огрызается Чуя. Возвращаться к этой парадигме их отношений легко. Знакомо. Комфортно. — Не то чтобы ты был вершиной морали. И тогда происходит нечто революционное для Чуи. В виде маленькой улыбки, расползающейся по лицу Дазая. В этот момент Чуя понимает, что не хочет, чтобы она исчезла. Он должен сказать что-то смешное. Нелепое. Что-то, что удержит ее на месте. Что-то, что заставит ее разрастись. — Я хочу держаться за руки! — по-идиотски выпаливает он. Что же, вау. Как креативно. Господи. Но это работает. На лице Дазая появляется злая, гринчевская ухмылка. — Чуя хочет держать меня за руку, — говорит он медленно и ликующе. — Ты, Накахара Чуя, говоришь, что хочешь держать меня за руку? Чуя знает: Дазай ожидает, что он покраснеет и начнет кричать. Именно поэтому он бросается вперед и хватает его безвольно висящую руку. Его глаза расширяются. Эквивалент удивленного вздоха для такого человека, как он. — Да, — подтверждает Чуя. — Мы собираемся взяться за руки и сделать что-нибудь веселое. Что-то, что заставит тебя забыть о желании быть избитым мной. Пока что. Нам может подойти… — он начинает подбирать слова. Чем нормальные люди развлекаются? Он думает о том, как люди, которых он знал, хорошо проводили время. Все, что приходит на ум, — это силуэт с широким жилетом, светлыми волосами и нелепыми солнцезащитными очками, и он решает, что, возможно, это не лучшая идея. У Дазая, похоже, нет такой проблемы. — Мы можем устроить пижамную вечеринку! — радостно заявляет он. — Как девчонки. Я могу заплести тебе косички и накрасить ногти, и мы можем посплетничать о… — его перебивают. — Отъебись, — без особого запала отбивает Чуя. — Хорошо, мы можем устроить пижамную вечеринку. Но мы не будем сплетничать. Или делать прически. Я не доверю тебе приблизится к моим волосам ближе, чем на пятьдесят футов. Кажется, это не отговаривает Дазая, который поднимает их соединенные руки в воздух и закручивает его, как чертову принцессу на балу. — Что, — выдавливает Чуя, развернувшись, и как только все заканчивается, он отдергивает руку, как будто ее обожгли. Дазай сияюще улыбается ему. — Ты такой странный, Чуя, — повторяет он, но это так восторженно, так искренне, что Чуя даже не может заставить себя оскорбиться. — Это самая странная реакция, когда-либо возникавшая на то, что я резал себя. Ты с придурью. — Спасибо? — выдает Чуя смущенно, вскидывая бровь. — Всегда пожалуйста, — весело отвечает Дазай. — А теперь я пойду выбирать нам девчачий фильм, и если ты снова захочешь покричать на меня о чувствах, тебе придется подождать, пока он не закончится. Воздух встает комом в горле Чуи. — Мы собираемся поговорить об этом снова. Ты не можешь продолжать делать это. Но не прямо сейчас. Он протягивает руку Дазаю. — Погнали, — говорит он, натягивая дерзкую, как он надеется, улыбку, но не отрицая вероятность того, что она такая же мягкая, как и его нутро. Дазай смотрит на него так долго, что на одну позорную секунду Чуе кажется, что время застыло. Но он берет руку. И, возможно, это станет своего рода революцией для них обоих.