Очевидно

Он лежал на кровати, весь в великолепных, прекрасных цветах. То были маргаритки – большие и малые, красные, розовые и белые. Цветы были повсюду: в его волосах, на его одеяле, на его одежде, вокруг него. Красные Феликсу нравились больше, потому что на них не было видно крови. Они прорастали прямо из тела, оплетали его всего с каждым днем все сильнее и сильнее, мешали дышать, затем ходить, а сейчас даже лежать было невыносимо: стебли сдавливали органы, пыльца уже вызывала аллергию, глаза слезились, не переставая. Он лежал по горло в этих цветах, освещенный майскими солнечными лучами, закрывая себя белым тоненьким одеялом, доживая остатки отведенных ему когда-то дней. А Чан… он был рядом. Сидел с ним, чтобы Феликс не чувствовал себя так одиноко, рассказывал какие-то истории, которые он, как не старался слушать, понимал лишь на половину из-за забившейся под самую кожу невыносимой боли. Ему было невыносимо смотреть, как Ёнбоку плохо. Он не хотел, чтобы Феликс страдал. Чан так хотел просто узнать, из-за кого Ёнбок заразился этим поганым ханахаки, и ударить его по лицу. Сказать: «Чувак, он из-за тебя умирает, а ты ходишь и маешься фигней!». Возможно, оставить ему на будущее еще больше синяков, чтобы он запомнил на всю жизнь, что с ним – только как с принцессой. С самой лучшей, с самой важной, с самой любимой и дорогой. Меньшего он и не заслуживает. Он вообще заслуживает весь мир у своих ног получить. Чан так хотел изобрести лекарство от этой болезни, а затем вылечить его, чтобы они снова гуляли вместе по жаркому лету, чтобы снова ели мороженое днем, а вечером поехали смотреть на звезды загород и покурили, пока ждали электричку. Он хотел быть тем, кто сделает его самым счастливым на свете. Феликсу осталось меньше месяца, если он так и не признается. Он бы и рад; вот только он знал, что его чувства отвергнут. Чан всегда себя вел, как самый лучший друг: покупал ему мороженое, когда было грустно, и вишневый Чапман, когда было очень грустно. У них за плечами многолетняя дружба, которую не сломает никто и ничто, поэтому ему оставалось лишь умирать от боли, задыхаясь этими несчастными маргаритками. Они вели себя прямо как он: нашли самое уютное место у Феликса в сердце, а затем заполнили всё его нутро, пробираясь в каждый неизведанный ими его уголок. Но цветы разрывали его и питались его силами, стягивали органы своими стеблями, а затем краем листьев оставляли на них кровотечения. Маленькие настолько, чтобы не нести угрозы моментальной или скоропостижной смерти, и большие настолько, чтобы причинять невыносимые страдания. Феликс умирал из-за своей любви к Чану, а тот даже и не догадывался, что причиной был именно он. Как трагично и романтично. Аж тошнит. Но моментальная смерть от признания не была единственной причиной его молчания. Если бы дело касалось только смерти Феликса, он без раздумий просто взял и признался бы. Все равно лучше, чем тратить свои последние силы на борьбу со старухой с косой и влачить выигранное время в раздирающей боли. Однако Чана ждало такое большое будущее. У него было так много возможностей, среди которых самая важная – стажировка и работа в Америке. Именно после того, как он поделился с Феликсом своей радостью об этом, он впервые почувствовал боль и першение в горле. Конечно, Чан согласился, и Феликс его полностью поддержал. Как он мог не поддержать его! Такой шанс бывает всего раз в жизни, и нельзя допустить, чтобы Чан не поехал туда только из-за него. Они бы поддерживали общение на расстоянии, созваниваясь по видео и оставаясь в жизнях друг друга лишь куском пикселей на маленьком прямоугольном экране и ничем больше. Как мог он омрачить последние дни пребывания Чана в этой стране, затмив собою часть хорошего? А потом ханахаки взяла своё. Взяла и отобрала последние силы жить, оставляя в качестве бонуса способность сначала только сидеть, а потом, жадничая, только лежать, захлебываясь кровью в собственных легких и время от времени приходя в сознание, мучаясь с болью внутри себя. Подарила незабываемую возможность ощущать шевеление нового побега внутри себя. Зачем Чану, такому сильному и умному, оставаться здесь с каким-то парнишкой, который со дня на день умрет? Не любит же он его больше жизни, дурак. Феликс не знал, сколько еще выдержит, и лишь надеялся, что его сил хватит до последнего дня, когда Чан сможет прийти к нему в палату. У него и без Феликса была целая куча проблем. Его родители – богатые, поэтому многие считали, что он родился с золотой ложкой во рту. Кто-то ненавидел его за это, а кто-то подлизывался, чтобы получить выгоду от такой дружбы. Дома не легче: отец и мать, сделавшие себя сами, хотели от единственного сына того же, при этом постоянно пропадая в командировках и на работе. В те немногие моменты, когда они всё-таки находили на него секунды своего времени, всё, чем они интересовались – его оценки, учеба и достижения. Ёнбок и стал единственным лучиком света в его жизни. Они познакомились в средней школе: новенький ученик, который ничего тут не знал, и он – местный зануда-отличник, не горящий желанием хоть с кем-то общаться. А Феликс взял и подсел к Чану за парту. Сначала удивлялся причудам его общения с одноклассниками, а потом и вовсе защищать стал от сплетников, закрывая им рты острыми фразочками с австралийским акцентом, и отпугивать особо меркантильных от них двоих. Правда, постоянно списать просил. Первое время Чан отказывал, а Феликс только цикал и мирился с поражением, хватая очередную пару. Потом он решил один раз пожалеть бедолагу и в ответ получил наполненные искренней радостью глаза, а на следующий день – самую дешевую шоколадку из магазина напротив школы. Странно, она почему-то была вкуснее, чем дорогие конфеты, что лежали дома в вазочке на кухне как украшения. Чан ломал голову, почему же от него вдруг резко все отстали. А когда понял, то в голове был лишь один вопрос: зачем? Задав его лично, он услышал только: «Ну, они все жалкие. Раззавидовались и изошли на желчь, ненавижу таких. Вот и отвечаю им, должна же хоть какая-то справедливость быть, да?» Вот так он и понял, что у него появился друг. Настоящий. Не бутафорский. Не купленный на деньги родителей. Он стал звать Феликса то погулять, то в кафе, то в кино, то в гости. Каждый раз порывался за него заплатить, а он отмахивался, утверждая, что он - сильный и самостоятельный и может сам за себя заплатить. Единственное, что просил у него – чапман, потому что Чан был на полгода старше и раньше смог его покупать. Гробить легкие он начал задолго до болезни. Единственный из всех, кто от него ничего не ждал, но кто искренне верил в его успех. Единственный, кто принял его за человека без всяких побед и достижений. Он дал Чану надежду на то, что, может, мир не так уж и плох. Не желая оставаться в долгу, он мало-помалу научил Феликса быть спокойнее, не всегда отвечать грубо, помогал со сложной учебой («ну не понимаю я-я-я-я! Ух, хочу сладкого и покурить» - «Пока не доучишь, конфет не дам.» - «У-а-а-а-а-а-а! Ну Ча-а-а-а-н!» - «Не реви, тут же все просто. Вот, смотри, …») Так они и сцепились, склеились друг с другом прямо своими душами, так и существовуя вместе. В выпускном классе оказалось, что помощь Феликсу с учебой была полезна не только Феликсу, но и Чану, что сыграло свою роль на Суныне: оба сдали его хорошо и смогли поступить в престижный универ, где продолжали проходить через все трудности подработок и сессий вместе. Вместе встретили сначала Джисона и Чанбина (старательных студентов музыкального факультета, которые затащили Чана в свою тусовку), потом Хенджина и Минхо (они очень помогли Феликсу, подтягивая его как старшие студенты хореографического, на котором учился Феликс), а позже - Сынмина и Чонина (они самые младшие, они пришли на год позже, и абсолютного все в компании любили тискать их, что эти двое очень не любили). Но с кем не встретившись и кого не притягивая в их большую компанию, самая темная связь всегда была у Феликса и Чана. В очередной из агоний цветы вдруг обрели собственный голос в сознании Феликса. Они бесконечно шептали «скажи, скажи, скажи, признайся, не робей, давай, скажи ему об этом», как будто заведенные, повторяли это постоянно, а иногда они не шептали, а кричали, кричали прямо в его голове настолько громко, что голова, и так оплетенная маленькими беленькими цветочками, вся раскалывалась от этих криков. Нельзя было просто закрыть уши и бесконечно повторять, словно ребенок, «ля-ля-ля!». Поэтому в агоническом бреду он решил, что в последний день он все-таки позволит себе обременить Чана последними словами, а там и помереть можно, и для Чана это будет лучше всего: он сразу же и уедет, оставив Ёнбока в прошлом, перешагнет в новый этап, а там у него будет прекрасная работа, много друзей и прекрасная… На этом моменте цветы давили на легкие с новой силой, и дальше думать хоть сколько-нибудь адекватно Феликс не мог. Он навещал его каждый день, но Феликсу становилось только хуже, и врачи все как один твердили, что шансов на выживание почти нет, и спасет только чудо. Но чудес не бывает - это то, чему научились они оба. Дни шли, стекали, словно капли дождя на оконном стекле, с каждой из них забирая время, а с ним и силы, но он боролся, он старался, с каждым днем вырывая у судьбы еще хотя бы день существования!.. А Чан плакал, как только выходил из палаты. Он видел, как Ёнбок умирал, а вместе с ним и часть его души, в которой он устроился, так уютно и хорошо, что он и сам не заметил, как Феликс там не просто поселился, а слился с окружающей средой, став ее неотъемлемой частью. Они оба не могли даже подумать о взаимности своих чувств, но вокруг не было никого, кто бы сказал им обратное. Как зачарованные, они ходили в лабиринте своей уверенности в невзаимности, не желая искать выход, не желая даже подумать о чем-то хорошем. А время шло. Время лечит всех и всегда, поэтому никто не оставался больным с его течением. Вот только не все становились здоровыми. Осталась неделя до его отъезда. По ощущениям Феликса, оставалось где-то два дня. Агонии не утихали, только усиливаясь. Маргариток стало раза в три больше, руки теперь полностью усыпаны цветами. Чан зашел в палату. За окном светило прекрасное майское солнце, такое, чтобы мягко согревать все живое, но не обжигать, не убивать. Из открытого окна в комнату поступал свежий воздух, и хотя палата уже полностью провоняла пропахла маргаритками, благодаря окну здесь хотя бы можно было дышать. Феликс лежал на белой кровати, накрывшись простыней. Глаза, будто стеклянные, смотрели неотрывно вверх, и, если бы не периодические моргания, его бы легко можно было спутать с трупом. Цветы мягко украшали его волосы, и не было бы причиняемой ими боли, они бы весьма хорошо смотрелись бы на чуть более живой версии его лица. Эта версия слишком серая, слишком бледная. Будто еще пара дней, и ее уже не станет. Феликс заметил, что Чан вошел, переместив свой взгляд с потолка на его лицо. Он был, как обычно, чуть более бодр, чем сам Феликс (ха-ха, сравнить по бодрости прикованного к постели и здорового человека), но под глазами залегли ужасные тени, а в этих мешках можно было и в самом деле унести человека. - Йоу, бро, ты чего так поник? Не из-за меня же, да? - Несмешная шутка. - Прости. Чан сел на стул рядом с кроватью. Свет из окна бил ему прямо в спину, мягко разогревая ее, подсвечивая очертания растрепанных кудрявых волос. Из-за тени от солнца мешки под глазами выглядели еще ужаснее. Он выглядел ужасно бледным и уставшим, словно совсем не спал сегодняшней ночью. Его глаза блестели почти безумно, неотрывно наблюдая за Феликсом: кожа стала практически фарфоровой, единственное пятно цвета на ней – маргаритки, что прорывались из-под кожи, расцветая, чьи стебли стелились под кожей, убивая его каждую секунду. Маргаритки, чьи цветы, как терн, оплели голову, выглядывая из-под разметавшихся по больничной подушке волос, мешая думать, мешая жить. Один бутон даже на щеке пророс и вот-вот раскроется. Его веснушки совсем побледнели, однако на такой-то бледной коже выглядели ярче Млечного Пути. Как старый фотоаппарат, Чан наблюдал за ним, не смея отвернуться, поглощая каждую деталь его образа, желая высечь этот вид у себя на сетчатке, чтобы никогда не забыть. Феликс медленно повернул к нему голову, посмотрев на него едва живыми глазами. Глазами, из которых медленно, крупица за крупицей, утекала сама Жизнь. Едва шевеля бледными губами, он решил заговорить: - Хочешь узнать, кто причина этих цветов? – низкий голос его шелестел, словно пергаментная бумага в руках пекаря из их любимой булочной. - С чего ты вдруг решил мне это сказать? Всегда же молчал, как партизан – он опустил глаза в пол, едва улыбнувшись. Ёнбок едва это видел: слепота подбиралась все ближе и ближе. - Мне осталось слишком мало. Под конец можно и побыть немного эгоистом, - едва шевельнув кончиками губ, он все-таки улыбнулся. Палату наполнило горестное молчание. Чан не мог выдавить из себя и слова: ком в горле предательски почти вышел, если он заговорит, то заплачет, а Феликсу слезы не нужны, нет, у него своих хватит, а Чан для него должен быть сильным. Пока он пытался собраться с силами, Феликс решил договорить, - все это время я любил тебя.

«что?

как?

то есть это взаимно?»

Его глаза распахнулись от шока, слезы начали скапливаться у нижнего века. Не дыша, он повернул к Феликсу голову и встретился с ним взглядом. А Ёнбок смотрел на него с улыбкой, чувствуя, как цветы мгновенно оплели теснее его легкие, потихоньку лишая его возможности дышать. Он лишь приготовился к смерти, смирившись с поражением, когда услышал: - Я тебя тоже люблю. Вдруг все соцветия и побеги затихли, перестав шевелиться. Его легкие медленно отпустило. Пробившиеся снаружи цветы и бутоны вдруг иссохли и завяли. А затем все цветы обратились золотой пылью, что, уносясь вместе с ветром, исцеляла полностью все раны, что оставили листья, возвращая всю энергию, что когда-то выпили из него цветы, коже - румянец, веснушкам – яркость, а Феликсу – желание жить.

«я выжил?»

«нет, это загробный мир»

«но почему тогда…»

Ёнбок почувствовал, что на него кто-то навалился всем телом и дрожит. Посмотрев вниз, он увидел Чана, плачущего на его груди, прижавшегося к нему настолько, насколько это вообще можно сделать, сидя на стуле рядом. Посмотрев на свои руки – с отросшими ногтями – он протянул левую к его макушке, желая погладить и помассировать. - Ты зачем столько времени молча-а-а-а-л! Мог бы сразу сказа-а-а-а-ть, я же по тебе уже второ-о-о-о-й год сохну! – Чан ревел, плакал навзрыд, выпуская все накопленное, что не могло выйти по ночам, пока он был без Ёнбока, наконец позволяя себе слабость, позволяя себе больше не быть сильным. На глаза Ёнбока вдруг тоже навернулись слезы. Он не мог поверить, что остался жив. Что все кончилось. Что наконец-то у них все хорошо. - Ты любил меня все это время? Столько ждал и не показал ни капли симпатии? Как ты вообще выдержал? - Не знаю. Тяжело было последний месяц, знаешь ли, а все остальное – пустяки, - Чан поднял на него голову, смотря на него своими темными, заплаканными глазами, открывая влажное, покрасневшее лицо не просто с дорожками, а с целыми шоссе слез, с блестящим и красным от плача носом, - Господи, как я рад, что ты жив. - И я. Я тоже рад, что я жив – Ёнбок мягко посмотрел на него в ответ, приподняв уголки в легкой, спокойной улыбке, позволив паре слез скатиться по щекам. - Ещё бы ты, блин, не был рад, - Чан обидчиво отвел взгляд в сторону, и вместе с его заплаканным лицом это выглядело очень мило, и Феликс не смог удержаться от смешка. Протянув свою правую руку, он коснулся его щеки, мягко разворачивая на себя. - Спасибо тебе, что ответил взаимностью. - А тебе спасибо, что выжил. Могу я тебя поцеловать? - Можешь. Больше разрешения не спрашивай только, - Феликс улыбнулся, и Чан нежно двинулся к нему. Целуя медленно и нежно, он не мог насытиться чувством счастья, что Ёнбок жив. Его Ёнбок. Но вдруг он почувствовал, как слабые пока еще руки отталкивают его. - Слушай, Чан, это, конечно, очень мило и приятно и все такое, однако пора позвать медсестру, чтобы меня отсюда выписали. У меня дома явно удобнее будет. - Давай еще немного полежим так. Я настрадался и очень не хочу тебя отпускать. - Слышь, Нострадамус! Кому говорю, чтобы слезал с меня! - Нострадамус вообще никак не связан со страданиями! Он предсказатель! - И что, предсказал он, что мы будем вместе? - усилившийся румянец на щеках Феликса говорил о том, что не такой он и смелый, чтобы взять и не смущаться. - Нет. Это было слишком очевидно, - Чан улыбнулся своей широкой улыбкой, глядя прямо в глаза Ёнбоку, заставляя того улыбнуться в ответ и немного расплавиться. - Да ладно. Ты два года морозился, Бан Чан. - А сам-то сколько бы еще лет молчал, если бы не маргаритки эти? - Так я-то пятый год молчу. - Пятый!.. А меня за второй высмеиваешь! - Да. Пятый год – это уже стаж, престижно, даже на драму тянет. А второй год – еще мало для драмы, но много, чтобы понять, что ты попал. Меня нельзя высмеивать, а тебя – можно, - Феликс надулся прям как утка, гордый тем, что сказал, абсолютно уверенный в справедливости своих слов. - Фига у тебя логика, Ли Феликс. Ну после таких аргументов молчу молча. - Вот и правильно. Слезь еще с меня, пожалуйста, и будет совсем хорошо.