В городе, который

***

У Сынмина паранойя. И множество прячущихся в карманах амулетов на удачу. Сынмин верит в них. Но не в свою судьбу, обещавшую ему совсем другое будущее. Конечно, не то чтобы ему сейчас было плохо. Должно было быть. Но не было. "Плохо" осталось там, откуда он пришёл. В Городе Катастроф же в первую очередь было очень опасно. И не без его, Сынмина, вины. Всё его тело увито цепями. Татуировками, как кажется остальным. Но очень даже настоящими на деле. Запечатавшими внутри его тела силу. Служившую когда-то добру, людям. Но показавшуюся им слишком тёмной, слишком опасной. Потому безжалостно запертую на замок. И потихоньку, день за днём, разрушающую его изнутри. Но всё же медленно крошиться было не так больно, как в момент наложения печати. Пальцы будто бы до сих пор царапали бетонный пол в бесполезной попытке за что-то ухватиться. Но было не за что. И звать на помощь тоже было некого. Был только Ким Сынмин, который не заслужил того, что с ним сделали. Который не сдался, даже когда оказался на краю пропасти со связанными руками. И его толкнули вниз. Не сдавался он и сейчас. Живя на самом дне. Из-под рукава виднеется татуировка с номером камеры в межмировой тюрьме – четыре шестёрки. Да. Город Катастроф – всего лишь его личная камера пыток. Населённая монстрами и иллюзиями, чтобы его сдержать. Здесь ему предстоит прожить до самой смерти – либо пока его не убьёт собственная сила, либо пока не сожрет какая-нибудь пакость в подворотне. В общем, как комментировал сам Сынмин сложившуюся ситуацию: м-да. Раньше люди особенно не парились – просто сжигали ведьм и колдунов на костре. Но чем сильнее развивался мир, тем больше креп страх людей перед неизведанным. Потому огонь казался им недостаточной мерой против него и ему подобных. Однако, даже посадив его в отдельную клетку-мир, обидчики очень сильно просчитались. Если Ким Сынмин захочет найти выход из клетки – он найдёт. И запихнувшие его в это место очень сильно пожалеют о содеянном на семь перерождений подряд. Другое дело, что Сынмин не хочет. Пока что. Пока что ему интересно другое. Насколько Город Катастроф настоящий? Этот мир создали, чтобы причинить ему как можно больше боли. Но ребята... они же живые? Чонин... не придуманный? Иначе, если его угораздило влюбиться в иллюзию, впору будет пустить себе пулю в висок. Потому что без Чонина Сынмин уже не сможет. Любовь. Любовь воистину самое прекрасное чувство в мире. И одновременно самое ужасное. Она управляет разумом, и стоит только с источником любви случиться беде, великое счастье обратится в великое горе. Если заточившие Сынмина в Городе Катастроф люди хотели причинить ему как можно больше боли, они вполне могли сделать так, чтобы изначально ненастоящий Чонин мог влюбить его в себя. А затем вонзить ему нож в спину. Или умереть. У Сынмина паранойя. И Чонин, живущий с ним в одной комнате. Чонин красивый, как фарфоровая кукла, и полностью это отрицающий. Местами дикий, как неприрученная кошка. И бесконечно нежный, когда улыбается. Яркий и солнечный. Шорох перебивает несвязные сонные мысли, и Сынмин буквально вскакивает с кровати. На цыпочках крадётся к окну – практически ничего не разглядеть за стеной дождя. Но всё равно далеко в темноте он видит ещё более тёмное марево, от которого так разит угрозой, что дыхание начинает спирать. Со стороны Чонина слышится шорох – не просыпаясь, он плотнее закутывается в одеяло и хмурится. Чувствует угрозу сквозь сон. Сынмин не медлит – хватает со стола потертые умные очки, подпирающую угол винтовку. В свете ночника строчит карандашом записку на маленьком листочке для заметок с рисунком мультяшной лисички в углу. Прощальную. Отрывает и оставляет на тумбочке. На всякий случай. Уничтожит потом, под утро, если вернётся. Он делает так всегда перед уходом на миссию. Недосказанные слова, каждый раз разные, но с практически одинаковым смыслом, давят на горло. Из-за паранойи. Да, Сынмин такой. Если умирать, то не хотел тихо и без вести. Одиночество достало его ещё в прошлый раз, в родной жизни, на свободе. Если есть кому сказать, куда ты уходишь – лучше сказать. Вдруг перед смертью успеют найти и обнять. Винтовка привычной тяжестью повисает на плече. Губы осторожно касаются родной щеки. И растягиваются в улыбку. Такую редкую. И всегда принадлежащую только Чонину. – Ещё встретимся, – шепчет Сынмин. И, не давая себе времени на длинные прощания, выскальзывает из комнаты. Тихой поступью бежит по коридору – ни одна половица не скрипнула. Выбирается под дождь. Карабкается по скользкой пожарной лестнице на крышу. И, не останавливаясь ни на мгновение, несётся к её краю. Отталкивается – охватывающие тело цепи врезаются в кожу, блокируя запертую силу. Но Сынмин давит на них сильнее. И через боль, но она всё же проникает наружу. Парень легко приземляется на соседнее здание и продолжает бег. Вслед за углядевшей его и, видимо решившей дать дëру, темнотой. Очки опускаются на глаза. Умная система подсказывает, как лучше сократить маршрут. Вода быстро заливает стекла, и Сынмину приходится полагаться только на ощущения. Он ныряет в пустоту – на пять этажей вниз. Отталкивается ногами от крыши старенькой иномарки – та истошно заливается сигнализацией и будит всех окрестных собак – живых и роботизированных. Поднимается лай и вой. Зажигаются огни в домах. Но Сынмин уже бежит дальше. Выше – уже по другой лестнице. Нагоняет темноту. Она уже совсем близко – на расстоянии выстрела, потому Сынмин спешит занять удобную позицию. И спускает крючок. Пуля свистом прорезает воздух и вонзается убегавшей от него твари в голову. Но, конечно же, она не одна. Стремясь отомстить за убитого состайника, её товарищи бросаются на Сынмина. Теперь только биться – не на жизнь, а на смерть. С той же позиции Сынмин снимает ещё одну. Дальше приходится отбежать назад на пару метров – и ещё одна зверюга падёт замертво. А вот от четвертой... Рекомендовалось с чистым сердцем побыстрее валить до следующей удобной точки прицела. Что Сынмин и делает. Бежит, сломя голову, следуя подсказкам очков. Делает прыжок – снова натягивает цепи. И внезапно слишком сильно. Сердце пропускает удар. Сынмин проваливается на мгновение в темноту, а когда приходит в себя, летит прямиком к земле. И вдобавок к этому, сверху его настигает здоровенная туша с зубастой пастью и бешеными глазами. Что произойдёт быстрее – его перекусят пополам или он разобьётся насмерть? Первому варианту точно не бывать. Мгновенно среагировав, Сынмин прицелился и спустил крючок. Тварь жалобно взвизгнула, испуская дух. Сынмину на лицо брызнула чёрная дымящаяся кровь, смешиваясь с дождём. Жизнь пролетала перед глазами. Хорошее. Плохое. Хорошее. Плохое. Плохое. Плохое. Плохое. Плохое. Плохое. И наконец. Чонин. И Sandd. Всё же он закончил на хорошем. Встреча с землёй была неизбежна. Но падения так и не произошло. Когда Сынмин уже практически подлетел к земле, с неё в высоту на несколько метров метнулась тень и подхватила его своей спиной. Немного отойдя от шока, Сынмин обнаружил себя сидящим на земле. Не прекращающийся дождь смывал следы крови с его щёк. Подняв очки с глаз на голову, он встретился с мордочкой пса-робота. Робота, относящегося к категории спасателей, счастливо вилявшего ему хвостом. Винтовка валялась невдалеке. Вроде бы даже не такая уж разбитая, соберёт. Если бы упал он, всё было бы куда хуже. Руки дрожали. И Сынмин не мог встать на ноги. Мог только обнять своего спасителя. И ждать, пока боль в сердце поутихнет. Перестанет припоминать ему старое, далёкое. Где у него была собака – живая и преданная. Так же вытаскивающая его из передряг. Но давно погибшая. Очень давно. Однако шрамы в душе всё так же свежи. Болят.

***

Он возвращается домой почти на рассвете. Первым делом сминает и выбрасывает прощальную записку. Не сегодня. И Сынмин надеялся, что не завтра. Требующая починки винтовка отправляется под кровать. Сынмин остаётся сидеть на полу. Смотрит, как за окном пробивается сквозь хмурые тучи солнце. Свет падает на мирно спящего Чонина. Чонина, и бывшего его светом. У Сынмина паранойя. Сдерживающие силу цепи. И желание быть рядом с Чонином как можно дольше.