Я предупреждал....

      Я рассказал одну из своих историй. Надеюсь, она была вам интересна. Но не думайте, что я просто сказочник, развлекающий путников у костра. Нет. Я — Рейвен. И я голоден всегда. Даже когда сыт, я голоден до крика, до хруста, до того особенного момента, когда страх жертвы становится настолько густым, что его можно пить, как старый, терпкий яд. Я опасный хищник, но люблю играть с добычей. Живу я в Северной Америке, в густом, мрачном лесу, где всегда царит туман и сырость. Здесь, среди гниющих стволов и мха, который впитывает кровь лучше любой земли, моя нора. Обожаю мясо, азарт охоты, вкус крови и крики жертв. От них у меня просыпается дикий голод. Сейчас я не один. У меня есть детеныш — Лилит. Моя дочь. Ей четырнадцать лет, и она уже сейчас крупнее своей матери, хотя та была взрослой самкой. Я помню ту ночь, когда Лилит появилась на свет. Вопреки логике монстра, я не сожрал потомство, как это делают некоторые ослабленные самки или самцы моего вида. Я увидел этот крошечный, покрытый слизью и кровью матери комочек с закрытыми глазами и почувствовал не голод, а нечто иное. Собственничество. Это моё. Моя плоть, моя кровь, мой будущий кошмар для этих лесов. Размножаемся мы как обычные животные. Мы живородящие. У нас есть половые органы, как у зверей, которыми мы питаемся. У самок бывает течка, и в этот период они источают такой запах, что самцы сходят с ума за мили вокруг. Я помню запах матери Лилит. Она была меньше меня, изящнее. Её череп оленихи с небольшими, но удивительно крепкими рогами был гордо поднят, а пушистый хвост нервно подрагивал, когда она выслеживала добычу. У Лилит её глаза. Яркие, горящие желтым огнем в темноте, как два гнилушечных огонька. Шерсть у дочери черная, как смоль, такая густая, что в ней можно утонуть взглядом. А на спине и груди, прямо поверх шкуры, торчат кости — длинный шипастый позвонок вдоль хребта и ребра, обхватывающие бока, словно внешний скелет. Это не те кости, что внутри, это броня и оружие. Украшение хищника. Её матери больше нет. И сейчас, вспоминая это, я чувствую не печаль, а раздражение от того, что ушла хорошая самка. Но Лилит осталась. И сегодня ночью у неё будет урок. Она уже взрослая. Пора показать ей, что такое настоящая охота. Не просто убить ради еды, а играть. Я слышу шаги. Глупые, тяжелые шаги человека, который не верит, что тьма может укусить. Их двое.

***

      Сначала мы услышали их голоса, разрезающие сырой воздух леса. Двое мужчин. Охотники? Нет. Слишком громкие, слишком самоуверенные. Скорее всего, туристы или местные идиоты, решившие срезать путь через мои владения после того, как их грузовик заглох на старой лесной дороге. У одного за спиной висело ружье. Я учуял запах ружейного масла и пороха за полмили. Это хорошо. Огнестрельное оружие делает игру интереснее. Заставляет жертву думать, что у неё есть шанс. Лилит припала к земле рядом со мной. Её волчьи лапы, увенчанные тупыми, но тяжелыми когтями, бесшумно уминали мох. Она выжидающе смотрела на меня, её желтые глаза в прорезях материнского черепа горели нетерпением. Я щелкнул челюстью, приказывая ей замереть. — Смотри, Лилит, — прошелестел мой голос у неё в голове, мы общались без звуков, на вибрациях, понятных только нашей плоти. — Сначала мы сеем ужас. Ужас маринует мясо. Я моргнул, и в глубине леса, в сотне ярдов от идущих мужчин, вспыхнули и погасли два моих огонька. Дребезжащий, неверный свет. Тот самый, что видел бедняга Алекс перед смертью. Один из мужчин, тот что пониже и поплотнее, остановился как вкопанный. Я видел, как напряглись мышцы его шеи. — Ты видел это? — спросил он, его голос дрогнул. — Что? Светлячок? — усмехнулся второй, с ружьем. — Кончай паранойю, Дэн. Нам ещё пилить до шоссе часа три. Лилит напряглась. Её хвост дернулся. Она хотела броситься, хотела рвать. Я сжал челюсти, и она послушно замерла, хотя из её горла вырвался низкий, утробный рык, похожий на скрежет камней под землей. — Рано, — проскрежетал я вслух, и звук этот разнесся по лесу странным эхом, ударяясь о стволы деревьев и возвращаясь обратно. Мужчины замерли оба. Тот, что с ружьем, Джим, медленно снял оружие с плеча. — Что за черт?.. — Это ветер, — неуверенно сказал Дэн, но сам уже крутил головой, вглядываясь в чернильную гущу. Я дал знак. Пора начинать первый акт. Лилит сорвалась с места. Не бесшумно, нет. Она нарочно задела ветку мощным плечом, чтобы раздался громкий ТРЕСК. Затем она промчалась тенью слева от мужчин, и звук её когтей, вспарывающих дерн, был подобен ножу, который точат о камень. Я наблюдал со стороны, слившись со стволом старого дуба. Джим вскинул ружье и выстрелил в темноту. Вспышка на мгновение вырвала из мрака перекошенное ужасом лицо Дэна. Пуля с влажным чмоканьем вошла в дерево в паре метров от Лилит. Моя дочь даже не вздрогнула. Она уже была в другом месте. — Господи Иисусе! Что это?! — заорал Дэн. Он явно был умнее. Его мозг, накачанный адреналином, уже понимал, что они не одни. — Олень! Это гребаный олень! — рявкнул Джим, но руки у него дрожали, когда он передергивал затвор. И тут я вступил в игру. Я материализовался прямо за спиной Дэна. Не телепортировался со вспышкой, а словно вытек из воздуха, став плотным сгустком тьмы. Я наклонился к его уху. От мужчины разило потом, пивом и страхом. Самая вкусная приправа. Мои белые ребра почти касались его спины. — Кграх. Я издал этот звук прямо в его ушную раковину. Тихо. Интимно. Дэн застыл. Он не закричал. Он просто потерял дар речи. Его мочевой пузырь опорожнился мгновенно, и я уловил кислый запах, пропитавший его джинсы. Хорошо. Начало положено. Он попытался повернуться, но я уже исчез, оставив лишь ледяное прикосновение грибницы, свисающей с моего бока, к его влажной шее. Грибы коснулись кожи, и место прикосновения тут же вздулось красной, зудящей сыпью. Яд начал действовать. Медленно. Мучительно. Джим повернулся на возню друга и увидел, как тот с перекошенным ртом судорожно чешет шею, раздирая кожу ногтями до крови. — Дэн! Что за?.. — Оно… оно коснулось меня! — прохрипел Дэн, и из его рта пошла слюна вперемешку с желчью. Яд из грибов проникал в кровь, вызывая жуткие галлюцинации и судороги. Лилит больше не могла ждать. Её голод, юный и необузданный, взял верх. Она вылетела из-за деревьев прямо на Джима. Тот успел выстрелить. Грохот расколол ночь. Картечь разорвала воздух, но Лилит была быстрее змеи. Она припала к земле, пропуская свинцовый дождь над головой, и в следующую секунду её челюсти сомкнулись на левой руке Джима. Не на предплечье. На кисти, державшей ружье. Раздался тошнотворно влажный ХРУСТ. Это был не хруст куриной косточки. Это был звук дробления пястных костей, лопающихся суставов и разрываемых сухожилий. Пасть Лилит, устроенная внутри оленьего черепа, была усеяна не ровными зубами, а костяными пластинами, работающими как гидравлические ножницы. Джим закричал. Этот крик был музыкой. Высокий, визгливый, переходящий в булькающий хрип. Кровь хлынула фонтаном, заливая черную шерсть морды Лилит. Она мотнула головой, как щенок с игрушкой, и кисть вместе с прикладом ружья оторвалась и полетела в кусты. Из обрубка запястья торчала белая острая кость, окруженная лохмотьями мышц и кожи. Джим упал на колени, глядя на фонтан крови, бьющий из его руки в такт бешеному пульсу. Лилит отпрыгнула, чавкая и глотая оторванную плоть. Она посмотрела на меня. Её глаза сияли восторгом. Она ждала похвалы. — Ещё, — приказал я, кивая на Дэна. — Но не убивай. Играй. Лилит повернулась к Дэну. Тот, обезумев от яда и увиденного, уже не соображал. Он царапал своё лицо, пытаясь содрать кожу, потому что ему казалось, что под ней ползают сотни моих лиан. Я пустил корни под землей. Острые, тонкие, как иглы, побеги пронзили почву и вонзились в его ноги сквозь подошву ботинок. Он заорал, пытаясь бежать, но лианы держали крепко. Лилит подошла к нему вальяжно, подражая моей походке. Она не стала сразу кусать. Она подняла огромную волчью лапу и одним ударом когтей распорола живот Дэна. Не глубоко, чтобы не вывалить кишки сразу, а так, чтобы разрезать кожу и жировую прослойку, обнажив влажную, дрожащую мускулатуру брюшины. Дэн захлебнулся криком. Боль от яда и разорванного живота смешалась в один сплошной, бесконечный ужас. Он попытался прикрыть рану руками, но порезанные пальцы скользили по собственным внутренностям, которые уже начали выпирать из разреза блестящей, сизой массой. — Лилит, — позвал я. — Фланг. Как я учил. Она поняла. Наклонилась к боку упавшего Дэна. Я видел, как она выбирает место. Там, где плоть мягче. И вцепилась. Медленно. Она сомкнула пасть на боку, чувствуя, как хрустят нижние ребра под давлением челюстей, но не отрывала кусок сразу. Она начала тянуть. Это была пытка. Дэн извивался, как червь на крючке. Его крик сорвался на беззвучный хрип, когда легкие перестали справляться с потоком болевых импульсов. Лилит отступила, удерживая в пасти огромный лоскут кожи с куском мяса и осколками ребер. Она бросила его на землю рядом с умирающим, но ещё живым Дэном, и начала есть, глядя ему прямо в глаза. Она училась. Она наслаждалась его агонией, тем, как жизнь капля за каплей уходит из его тела. Джим в это время пытался уползти. Одной рукой он зажимал культю, оставляя за собой широкую полосу крови на мху. Он плакал и молился. Я шел за ним неторопливо. Он слышал хруст веток под моими лапами. Он знал, что я рядом. — Пожалуйста… — шептал он. — У меня дочь… Я опустил голову к его затылку. Мои заячьи уши коснулись его волос. — У меня тоже, — прошептал я ему на ухо. И одним движением челюстей перекусил ему позвоночник у основания черепа. Хруст был громким и чистым. Как будто сломали толстую сухую ветку. Тело Джима обмякло мгновенно. Никаких судорог. Мгновенная смерть — это милосердие, которое я дарю только тем, кто не заслуживает долгой игры. Лилит закончила с Дэном. Вернее, Дэн ещё дышал. Его грудная клетка вздымалась, в дыре живота что-то влажно хлюпало. Лилит оторвала ему ногу. Не перекусила, а именно вырвала из сустава, упершись лапой в таз. Звук был похож на звук рвущейся мокрой кожи и лопающегося хряща. Затем она пробила его грудную клетку лапой и вытащила легкое. Розовое, раздувающееся, но уже залитое кровью изнутри. Она подошла ко мне, держа в пасти это легкое, словно трофей. Её морда и грудь были покрыты слоем алой, дымящейся на холодном воздухе крови. — Умница, — прорычал я, и мой длинный черный язык слизал кровь с её черепа. — Твоя мать гордилась бы тобой. Мы пировали до самого рассвета. Лилит ела с жадностью молодого зверя, я же смаковал каждый кусок, оставляя себе печень и сердце Джима. Когда первые лучи солнца пробились сквозь кроны, от двух мужчин остались только обглоданные, раздробленные кости, разбросанные по поляне, и клочья одежды, пропитанные запекшейся кровью. Лилит, уставшая и сытая, прижалась к моему боку. Её живот раздулся от мяса. Я чувствовал, как переваривается пища внутри неё. — Они придут снова? — спросила она мысленно, её голос был тихим и сытым. — Конечно, — ответил я, глядя на солнце. — Люди глупы. Они всегда приходят. А теперь спи. Нам нужно много сил. Завтра я покажу тебе, как использовать лианы, чтобы вырывать конечности, не убивая жертву сразу. Лилит закрыла свои яркие глаза и заурчала, как огромный котенок. Лес снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь звоном мух, уже слетавшихся на останки пиршества. Это был хороший урок. Следующий будет еще кровавее.