Неудачное стечение обстоятельств

Все шло хорошо. Даже слишком хорошо: по утрам — горячий кофе, выглаженная кофточка и брюки, на работе — помощь с бумажной волокитой, по вечерам — готовый ужин, разговоры обо всем на свете, согревающая душу забота. О ней полковнику не мечталось, но стоило окунуться в чувство абсолютной защиты, как она теряла контроль. Это совсем не нравилось: она чувствовала себя слабой и уязвимой. С каждым днем женщина все сильнее привязывалась к Николаю и все сильнее боялась остаться одна. Пришлось дать себе слово — непоколебимое, уверенное — она обязательно расставит все точки над "И" в отношениях с Кругловым, но только после того, как она снова сможет жить самостоятельной жизнью. Одна часть нее ликовала и продолжала тонуть в нем, другая — противилась и вразумляла первую. Даже в работе все встало на свои места: преступник в их непростом деле был найден и доставлен в допросную. Ситуацию осложнил факт, что за убийством трех человек стоял бывший сослуживец Круглова, с которым они когда-то начинали работать. Майор не давал никаких суждений о произошедшем, словно старался оградить себя от лишней информации. От Галины Николаевны перемены в настроении заместителя не скрылись: она лишний раз старалась не беспокоить Николая по материалам дела, но скрыть от него все детали у неё не получилось. Эксперты облегченно выдохнули и надеялись отпроситься с работы пораньше. Как-никак, дело было закрыто, новых не поступало, а усталость, накопившаяся за последние недели, давила на плечи. Надежда на незапланированный выходной у Холодова и Амелиной разбилась после допроса — начальство покинуло помещение допросной, споря о чем-то на повышенных тонах. — Ты не можешь приказать мне, что я должен думать! Мои идеалы в работе никогда не сходились с твоими! — Я не заставляю тебя, но и ты пойми: ты оправдываешь преступника! Ты сам слышишь, на что ты мне предлагаешь пойти? — А отправить отца, ребенок которого в любой момент может умереть, за решетку — в твоей картине мира это в порядке вещей? — от его тона внутри закипала волна возмущения. Ей до чертиков надоело это дело, надоело принимать решения за других, но и сделать в этой ситуации она ничего не могла. Гуманно ли было проворачивать схему убийства врача, виновного в болезни собственного ребенка, друга-бизнесмена, оказавшийся любовником жены и соседа, который стал свидетелем их очередной семейной ссоры? Почему её должны заботить чувства чужих ей людей? Рогозина закрыла за собой дверь в кабинет и шумно выдохнула, надеясь, что майор в ближайшем времени оставит эту тему. — Давай закончим этот разговор. В конце концов, я начальник, мне нести ответственность. — Полковник повела мышкой по столу, выгоняя компьютер из состояния анабиоза и опустилась в свое кресло. Круглов сел рядом, забрал стопку накопившихся за две недели экспертиз и тихо проговорил в ответ: — Ну конечно, как что, так ты сразу апеллируешь своей должностью. А я тебе так, как корове седло нужен.  — Коля, я все прекрасно понимаю. Да, он твой бывший коллега. Да, у него в реанимации ребенок. Но не могу я сейчас его вот так пустить туда, не могу. В конце концов, он не один, мать с ним.  — Нашла, чем себя успокоить. — Хватит! — нервы сдавали у обоих.  — Хватит так хватит. Если тебе долг выше человеческих чувств — пожалуйста, только без меня. — майор взял со стола бумаги, которые ему нужно было сдать в службу исполнения наказаний и ноутбук. Оставаться с ней на одной территории — значит разругаться окончательно.  — Ты куда? — Рогозина не повернула головы — продолжала смотреть в монитор, лишь бы не встречаться лишний раз взглядом с заместителем. — Поработаю в буфете. — когда за Кругловым закрылась дверь, Рогозина, тихо выругавшись, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.  Еще никогда дорога до дома не была настолько длинной и мучительно долгой. Круглов, как совсем не ожидалось, молча зашел за Галей в конце рабочего дня, всем видом показывая, что не собирается оставлять её одну. Но и разговаривать он тоже не горел желанием. Тишина в салоне авто была незваной гостьей. Мимо пролетали на огромной скорости фонари, машины, пейзаж за окном, чьи-то незнакомые лица и силуэты, звуки сигнализаций и выкрики. Её мысли скакали с одной на другую, но всегда возвращались к единственной. «На что он обиделся? Нервы совсем сдают». Она подглядывала на его сосредоточенное на дороге лицо, исчерченное морщинами. «Сама не лучше. Гордячка». Дома он помог ей снять пальто и развязать шарф, подождал, когда она снимет ботинки, но сам не раздевался и не проходил в гостиную. Рогозина, одернув край кофты, спросила: — Уйдешь?  — Если хочешь, — на его фразу женщина недовольно свела брови. «Как же с тобой тяжело, Круглов». — Не хочу. Он не предлагал мировую, не смотрел на неё, не задавал лишних вопросов. От этой тишины сдавливало тупой болю виски. Мужчина в полной тишине разогрел ужин, поставил чайник. Галина же приняла тактику избегания любых споров: пришлось провести короткие пятнадцать минут в спальне, лишь бы не сталкиваться с майором на кухне. За это время она успела переодеться в домашнее, распустить волосы и обессилено рухнуть в облако подушек и одеяла на кровать. События последних недель вымотали до предела. События последних часов довели нервную систему окончательно, лишая желания не то что говорить, думать о чем-либо. Женщина потерла глаза, прогоняя от себя пелену сна, сняла серьги, убрала их в шкатулку. Николай постучал в дверь, сигнализируя о том, что к ужину все готово. Остаток вечера прошел в глубоком, вязком молчании. Николай ковырялся в тарелке, она периодически поглядывала на него, пытаясь считать его настроение. Оставив на столе чашку с чаем, Галина тихо спросила: — Я приму душ, не против?  — Галь, это твоя квартира. — сказал с нарочитой серьезностью, и, чтобы не заводить лишний раз полковника, добавил: — мне не к спеху. Пока Рогозина приводила себя и мысли в порядок, Николай Петрович постелил постель, открыл форточку и добавил в свою чашку кипятка. За окном бушевала метель, мелкими мушками летел последний за эту зиму снег. За размышлениями Круглов не заметил, как Галина прошмыгнула из ванной в спальню и закрыла дверь в комнату. Сон не шел: она так и не привыкла спать на спине или левом боку — гипс все время раздражал её. Подтянув одеяло к подбородку, женщина завернулась в него, стараясь успокоить саму себя, перестать злиться на себя, работу, руку, и в конце концов, Круглова. Через закрытую дверь спальни она слышала, что он тоже не спит: ворочается каждые три минуты, несколько раз вставал и ходил по гостиной туда-обратно — его тень отбрасывала чудные узоры за стеклянной вставкой в дверном полотне. Не включая свет, Галина села на кровати, заколола волосы заколкой, накинула на плечи халат.  — Коля, — голос не послушался и сорвался. Она повторила попытку: — Коля, ты спишь? — ответ она знала наверняка. — Нет, не сплю. — ответил, но не спешил заходить в её спальню. Рогозина села на кровати, закусила губу. Взгляд лихорадочно бегал из стороны в сторону, старался зацепиться за любую мелочь на комоде, подоконнике, прикроватной тумбочке, но сфокусироваться ни на чем не получалось. Она зачесала волосы, попыталась содрать с большого пальца заусенец — извечная привычка, оставшаяся с ней со школьных времен, мысленно плюнула на всё и сказала: — Зайди ко мне, пожалуйста, — в голосе не было привычных волевых нот. Майор собирался с мыслями куда меньше неё — через несколько мгновений в дверном проеме появилась знакомая до каждой черточки мужская фигура. Он ничего не говорил, однако его лицо, еле различимое в свете фонаря в ночной тиши, выдавало его удивление и непонимание. Рогозина кивком головы попросила его сесть рядом — Николай не смел ослушаться. — Когда мы перестанем мешать в одну корзину личное и рабочее? — Вероятно, когда рабочее перестанет быть личным. — Предположение майора неприятно резануло внутри. Что он имел ввиду? На что намекает? Неужели её слова так сильно задели его? «Господи, так можно сойти с ума».   — В таком случае, кому-то из нас придется уволиться, — усмехнулась, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Воздух в спальне нагревался и становился осязаемым. — Если ты хочешь... — договорить она ему не дала. — Нет. — отчеканила твердо.  — Я был неправ, извини. Не знаю, что на меня нашло. — будучи уверенным, что Галя спокойно отнесется к его жесту, загреб её холодные пальцы в свои ладони. Они улыбнулись друг другу — синхронно, словно по заказу. В свете уличных фонарей он мог только по памяти дорисовывать её профиль, кожей ощущать бархат её рук. Так хотелось приблизиться к ней, коснуться пальцами тонкой кожи на щеке, осторожно заправить за ухо прядь волос, но все, чем приходилось ограничиться — взглядом ласкать её до невозможности правильное лицо. — Я тоже хороша.  — Уже поздно, ложись. — Мужчина неохотно выпустил руку полковника из своей руки и встал с постели. Когда до двери осталось два шага, за его спиной раздалось: — Скажи, ты никогда не жалел о том, как все сложилось в твоей жизни? — Ты решила поговорить об этом на ночь глядя? — с его губ сорвался смешок. Полковник не любила философствовать и часто пресекала его любые попытки завести разговор о высоком и вечном, ссылаясь на бестолковое сотрясение воздуха. Но, как и любому человеку, ей были также свойственны перемены. — Я серьезно. Если не хочешь, можешь не отвечать. — стоять посреди спальни было некомфортно, и майор вернулся на прежнее место. — Жалел, и не раз. Ты прекрасно об этом знаешь. — в мыслях пролетает кинолентой день их общей истории, когда пришлось поделиться своими страхами. Тогда он впервые произнес в слух то, что сам боялся услышать от чужих ему людей. Она не нашла подходящих слов, и Круглов был уверен, что сейчас история повторится. — Меня никак не может оставить в покое эта история с Захаровым. Ну сколько ему дадут? Десять, пятнадцать лет? На что он потратил эти годы? — она поправила сползающую по плечу лямку от ночной рубашки, подогнула ногу под себя в надежде согреть замерзшую стопу. Её не так сильно беспокоила судьба чужого человека, и уж тем более она не планировала посвящать этому разговор. Она отвела глаза к окну — метель стихла, в стеклопакете плясали огни, и казалось, что весь мир замер в эту минуту. Устав от вечной беготни, споров, вереницы дел, допросов, осмотров и отчетов она вдруг поняла, что больше не сможет возвращаться домой одна. А если и сможет, то смысла в этом возвращении уже не будет.  — Знаешь, что меня пугает: года идут, а все остается по-старому. — она видела его обеспокоенный взгляд, чувствовала, как он нервно сжал в пальцах край её одеяла и молчал, чтобы дать ей возможность сказать. — Только раньше казалось, что все еще впереди, а сейчас ощущение, что кусок жизни вырван, а дальше-то — вакуум. — Женщина замолчала, ловя на себе мурашки от ночной прохлады.  — Стоит ли говорить тебе, что мы не вернем то, то прошло? — Коль, останься со мной. Не уходи. — Не могу, — он считал ее короткое замешательство и, разрывая его, прикоснулся пальцами к её щеке. Казалось, что даже сейчас она максимально собрана и напряжена. Майор мог только позавидовать её выдержке. — Я не могу держать себя в руках рядом с тобой. — Разве я прошу тебя об этом?  Он крепко прижал ее к своей груди, зарылся лицом в ее длинные, растрепанные волосы. Женщина шумно выдохнула и удобнее утроилась на его теплом плече. Этого оказалось недостаточно — отбросив все "за" и "против" он отстранился, пропустил сквозь пальцы её волосы и оставил поцелуй на её сухих, чуть обветренных февральским ветром, губах. Воспряв от бесконечных запретов, этот момент казался самой ослепительной вспышкой, россыпью драгоценных камней, ценней которого ничего не было. Между пальцев проскальзывает шелк её халата, падает атласная лямка ночной рубашки и под горячей мужской ладонью остается лишь тонкая, белая кожа. Разум твердит о том, что еще шаг — и дальше пути назад не будет. Уйти потом — ощутить физическую боль от расставания, ударить по её, своим чувствам и не вернуться больше никогда. Она смотрит на него потемневшим от пелены горячего возбуждения взглядом, пытаясь понять, что сейчас у него на уме, но пальцы свободной от оков руки ведут свою игру, обнажая в ответ. Мужчина что-то шепчет ей на ухо, но уже поздно, уже всё поздно: под натиском его рук и губ её тело потеряло контроль, завело ответную игру. Единственной незатуманенной в мороке сладостного вожделения остается мысль о том, сколько глупого, бессмысленного времени было упущено, сколько бредового, было прожито. Её рука цепляется за его волосы, сжимает, разжимает и отпускает, он — ловит, перехватывает и прижимает её к раскалившейся постели, не давая упасть. Завтра она, возможно подумает о том, насколько слаба и безвольна она оказалась перед своими чувствами, но сейчас хотелось утонуть в этих ласках. Они делили напополам эту удушающую нежность и парализующую дыхание страсть, ночную тишину и томные вздохи, вырывающиеся из груди.  Казалось, что жизнь возвращает им самое дорогое, что только может случиться с человеком, ударяя наотмашь этим чувством, чтобы потом научить ценить это еще сильнее.  *** — Белую или голубую? — Голубую. — Уверена? — Да. Черт, опять опаздываем, — она бросила телефон на кровать и поправила халат на груди, тем самым пытаясь разорвать зрительный контакт с мужчиной. Разорвать не получилось — плюнув на все проблемы, майор притянул женщину к себе и обжег поцелуем шею.  — Задерживаемся, — женское тело вновь охватила истома. Она с усилием воли выкрутилась из горячих объятий своего заместителя, — ну что ты творишь, Коля. — на гладильной доске качнулся утюг, на кухне свистел чайник, в спальне пятый раз за утро звенел не выключенный будильник. Он никак не мог привыкнуть к ней такой: не накрашенной, со спутанными после сна волосами, на ходу выпивающую кофе из толстостенной керамической кружки. Она говорила, что это дело времени и ему еще надоест её вечная беготня по квартире в поиске затерявшейся в книжном шкафу лекции, подвески или карандаша для губ. Но Круглов тактично оставлял эти слова без ответа, уверовав себя в том, что надоесть это никак не может. Поверить в то, что эта женщина — до бесконечности правильная, изящная, нежная — может позволить себе что-то забыть, опоздать, было невозможно.  В отражении амальгамы зеркала платяного шкафа он наблюдал за тем, как трикотаж легко и непринужденно скользил и огибал тонкие руки, плечи, открывал плавный изгиб груди, при одном взгляде на который мужчину бросало то в жар, то в холод.  Длинные волосы рассыпались каскадом по плечам и спине, она научилась аккуратно подводить губы левой рукой, каждый раз шутя, что это самый бесполезный навык, который ей приходилось получать. После проведенной ночи он знал наверняка: отпустить он ее уже никогда не сможет. Это было похоже на сумасшествие, помутнение сознания, когда мир кажется ярче и светлее, когда хочется кричать и молчать одновременно. — Опаздываем, — в очередной раз поправила заместителя и сунула ему в руку пару серег. Николай встал за её спиной, обжег своим дыханием её ухо, и точным движением застегнул английский замок. Вторая серьга застегивалась не так быстро — поддалась пальцам Круглова с третьей попытки. Галина не видела — чувствовала, как он сосредоточен в своих действиях. В голове пронеслась мысль: был ли мужчина, которому она позволяла все это? Но развивать эту мысль дальше он не стал.  — Тебе когда к врачу? — В конце недели. Подменишь в министерстве? — майор скривился, словно его заставили перебрать пять килограммов пшена. Если бы перед ним встал выбор: два часа в кабинете замминистра или задержание очередного преступника в самой глухой деревни, он без раздумий выбрал второй вариант. — Спрашиваешь. — мужчина прошел на кухню, закинул в себя первое, что попалось на кухонном столе — заветренную вафлю с цитрусовой начинкой, насыпал с кружки растворимый кофе, плеснул кипяток и отпил напиток, мгновенно ощутив вяжущую горечь, которую не перекрывала дешевая сладость вафли. В Галину кружку насыпал две чайные ложки сахара и заботливо поставил посудину на комод в коридоре — выпьет на ходу, пока будет проверять содержимое сумки.  В её квартире было по-особенному хорошо, и как ни странно, он никогда не чувствовал себя нежеланным гостем. Здесь всегда было чисто, всегда пахло кофе и любимыми Галиными духами: сливовыми, чуть цитрусовыми. Он попытался вспомнить, менялось ли что-то здесь с момента его первого гостевого посещения и с удивлением обнаружил, что все осталось прежним, кроме дивана в гостиной, и его вещей, впопыхах накинутые на спинку мебели.  — Ты готов? — спрашивает его из коридора, уже одетая. В пальто и ботинках жарко, а обжигающий язык и нёбо кофе только усугубил ситуацию. Николай Петрович проверил наличие так и незаконченных за ночь документов, папку с конспектами лекций, брелока от машины. — Да.  *** Сквозь приоткрытую форточку было слышно, как кряхтел грузовой кран, ругались матом бегущие под окнами подростки, заливались смехом дети на площадке. О подоконник бились в последней зимней агонии капли тающего с крыши снега. Галина с упоением посмотрела на экран телефона: нет большей радости, чем незапланированно случившийся выходной. Султанов пошел на одолжение — вместе с ней отпустил и её заместителя, ссылаясь на безобразно долгое, но качественное раскрытие дела. Назвать выходным лишние пять часов без работы не поворачивался язык, но они были благодарны и этому. Появилось время, чтобы привести в порядок дом, забить продуктами холодильник и проверить рефераты от нерадивых студентов. В последнее время полковник задумывалась о том, что её мимолетное увлечение преподавательской деятельностью перерастало во что-то большее. Думала она так не только о работе в университете. Когда обед был приготовлен и съеден, а на журнальном столе в гостиной появились коржики и два стакана молока, Рогозина не смогла сдержать смеха. — Ты хочешь, чтобы я поправилась. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — коржик утонул в молоке, всплыл, и точным движением руки попал в плен женских губ. — Я и так счастлива, — пальцы женщины коснулись его лица и аккуратно пригладили бровь, — у тебя ворсинка, видимо с шарфа попала, — и тут же поймала его губы своими. Это походило на последнюю степень помешательства, но отпускать майора не хотелось. Выходной — единственный совместный, ожидаемый ими двумя, словно месячный отпуск под догорающим августовским солнцем — был по-настоящему сладок. Совсем не хотелось думать о завтрашнем дне, о том, что будет через два дня, а тем более о том, что будет, когда снимут гипс. Ведь тогда все может вернуться на круги своя и она опять станет отстраненной, холодной и посчитает его присутствие лишним в своей жизни.  — О чем задумался? — её взгляд встретился с его — теплым, родным, от которого уже не бросало в дрожь, но таяла душа. — О нас, — честно ответил Николай. — Ммм, — она откусила коржик, запила молоком и осторожно поправила контур помады, — что надумал? — Ерунду всякую. Иди ко мне? — отогревать сердце в его крепких объятиях было до невозможности приятно. Женщина головой устроилась на его коленях, включила телевизор.  — Совсем не хочется на работу, — с долей сожаления проговорила Галина. Мужские пальцы вытащили заколку и зарылись пальцами в женские волосы. От наслаждения его касаний она еле сдержалась, чтобы не издать стон. — Возьми отпуск, съездишь куда-нибудь, — словам майора вторила реклама турагенства. Пролистнув программу передач и не найдя в ней ничего стоящего их внимания, женщина выключила плазму. — Одна? Не хочу, — офицер даже удивился— эту фразу от Рогозиной он никогда не слышал. — Я буду с тобой гулять по видеосвязи. — Конечно, — женщина водила пальцами по его торсу, — по видеосвязи будешь рассматривать достопримечательности и греться на солнце. Да и до тебя не дозвонишься: то допрос, то совещание. — Кто-бы говорил, — в голове родилась безумная идея. — можем на восьмое марта сбежать ото всех ко мне на дачу. Что скажешь? — Я за! — совсем не по-рогозински воскликнула Галина и разгладила рукой складку на футболке. Она не верила в то, что перед праздником никто никого не захочет похитить или убить, но понадеялась, что раз за последние годы судьба будет к ним благосклонна.  *** Терапевтическое отделение местной поликлиники ломилось от количества пациентов. Волнение за то, что она не управится за сорок минут сменилось облегчением, а потом и радостью — наконец-то можно было поставить точку в этой истории. На работе их ждали ребята — сегодня утром они передали результаты экспертиз смежникам, утрясли последние формальности. Решили отметить окончание очередного успеха за чашкой чая. Встретить около входа в травматологию Николая было приятной неожиданностью. — Как ты смог вырваться? Я думала, вы не освободитесь раньше шести, — задумчиво произнесла Галина Николаевна. Ремешок часов скатился по тонкому запястью, занимая свое законное место. — Они сегодня очень торопились, особо не вчитывались. — Ох, посмотрим, чем их спешка нам обернется. — Устала? — Николай Петрович обеспокоено посмотрел на спутницу. — Нет. Давай еще пройдемся. Время еще есть? — женщина подняла глаза к небу — чистому, незатянутому облаками и вдохнула полной грудью мартовский воздух. Он дурманил голову своей свежестью. — Вроде бы начало марта, а такое ощущение, что апрель наступил. — улыбка не сходила с лица женщины. Ощущения без надоедливой конструкции были, безусловно, потрясающими, но крайне смешанными: рука, скованная гипсом в течении месяца, немела, кожу кололо от любого прикосновения, а в мышцах не было прежней силы и твердости.  — Да, успеваем. — брать женщину за теперь уже здоровую руку было боязно.  — К столу что-то надо купить? — Уже все куплено, Галь.  — Хорошо, — впервые за последние годы наслаждаясь наступившей весной, на выходе проговорила: — Коля, как же хорошо. В ФЭС их ждал вишневый пирог, заботливо приготовленный Валентиной. Попробовав его однажды, Николай Петрович хранил в закромах памяти терпкий, кисловатый вкус вишневого курда и плавящуюся на языке нежность теста. На минуту мужчина подумал о том, что, наверное, нет ничего лучше спонтанных встреч с близкими людьми. Дорога до службы расплывалась под ногами лужами еще недавно главенствующего снега. Этот вечер хотелось выделить в календаре красным: сегодня им не нужно закрывать очередные авралы, сегодня у них нет никаких дел, подозреваемых, улик и допросов. Сегодня они просто соберутся за чашкой чая и куском пирога для того, чтобы провести время вместе. Круглов мысленно постучал по ближайшему дереву и скрестил пальцы за то, чтобы их оставили в покое хотя бы на один день. Весенняя дорога до здания службы, насквозь промокшая растаявшим снегом, пропахшая ладаном, сигаретами, и дешевым кофе, была известна до каждого камня, и в то же время казалась незнакомой. Майор бережно держал за локоть Рогозину, она держалась за него так, как держится за мужчину влюбленная женщина. И хотелось впечатать себе в сетчатку этот сладостный момент. О том, как и чем они будут расплачиваться за этот кусок подростковой нежности, они не думали. Они наслаждались обществом друг друга, внезапно наступившей весной, и предвкушали время, проведенное с друзьями и коллегами. — Ну наконец-то, Галя, Николай Петрович! — Антонова встретила их в фойе с тарелками нарезки. Столы в переговорной уже ломились от количества еды и напитков. Круглов усмехнулся: "Чай собирались попить, конечно".  — Да, Николай Петрович, некрасиво так опаздывать! — подгоняемая Холодовым, Оксана еле удержала в руках блюдо с пирогом и коробку с эклерами. — А в честь чего такой пир? — Галина Николаевна сняла пальто и отдала его в руки заместителя.  — Ну как, дело закрыто, Вы снова в строю. Чем не повод? — полковник улыбнулась — чуть заметно, уже по-родному, так, как умела только она. Секунды складывались в минуты, минуты — в четверти часа. В середине вечера Андрей предложил достать гитару, Валя и Оксана поддержали, они с Николаем не стали спорить. Вечер начинал набирать обороты. Рогозина, завороженная пением Вали и полумраком переговорной, смотрела на своих ребят — своих, иначе и быть не могло — и в голове пролетела мысль о том, как иногда может быть кратковременно счастье. Она не сразу услышала телефонный звонок, а когда взяла в руки мобильный, нахмурилась, вовремя сдержалась, чтобы не ляпнуть лишнего при коллегах. Перед ней не скрылось, как напрягся Николай. Палец противился нажать на нужную кнопку, но она заставила себя ответить на звонок: — Слушаю, Руслан Султанович. *** Колеса чемодана отбивали мерный стук, разнося по перрону вокзала пластиковый глухой скрежет. Женщина, зацепляя пальцами мешающуюся прядь волос из гладко зачесанного хвоста, протяжно выдохнула. Солнце слепило глаза — она щурилась, пыталась скрыться от его лучей за козырьком ладони, но все было бесполезно — залитый светом перрон не оставлял и шанса на укрытие.  Табло как назло красными цифрами и буквами напоминало об испорченном празднике. — Кому была нужна эта командировка, — Николай перехватил левой рукой небольшую спортивную сумку, зажимая в правой руке женскую руку. Она не удивилась этому прикосновению, наоборот, с вновь появившейся силой крепко сжала горячую мужскую ладонь и нежно погладила большим пальцем запястье. Обстановка не располагала к чему-то большему, а ведь так хотелось обнять за шею, прижаться и не отпускать майора в Питер. Сорвать командировку, закрыться ото всех и принадлежать друг другу, перемножать свои чувства касаниями и поцелуями — о другом сейчас не мечталось.  — Султанов слезно просил дать им на подмогу именно тебя. Если тебе будет легче, я до последнего пыталась отправить Данилова. — Ты же знаешь, что не станет, — он выпустил свою ладонь из ее плена и переместил на талию. — Я совсем не хочу расставаться с тобой. — Я тоже, но разве у нас есть выбор? — Как всегда. — Николай старался не показывать своего дурного отношения к этой ситуации. Было достаточно того, что Галя расстроена.  — Будь осторожен. — Рогозина жадно въедалась взглядом в мужское лицо, стараясь запомнить все до мельчайших подробностей: его руки, согревающуюся от зимы Москву, поцелуй, который Круглов оставил на ее губах утром и тепло его касаний сейчас. Вспомнилось утро: бьющая в нос ваниль свежеиспеченных в пекарне за углом булочек и охапка красных тюльпанов, ярких и сочных, кляксой оставивших след Круглова в ее квартире минимум на ближайшую неделю. Не то от ветра, не то от воспоминаний, у Галины защипало глаза. Командировка могла затянутся на более долгий срок, но говорить об этом майору она не стала — не хотела обременять его этими мыслями раньше времени. — Обязательно, Галь. — во взгляде — только нежность. И так льстило, что эти чувства были адресованы только ей. Полковник не сдержалась и прижалась к его груди. Ткань форменной куртки неприятно царапнула кожу. Она жадно вдохнула его аромат, прикрыла на короткую секунду глаза. Он что-то говорил ей, но она не слышала этого, погруженная в свои размышления. До чего странные люди — разве можно было привязываться так, что сейчас тяжело даже думать о расставании, разве можно было так забываться? Она беспрестанно ругала себя эти бесконечные два дня, мысленно выругалась на Султанова, умеющего всегда появиться в самый неподходящий момент. После, отрезвленная принятием, успокаивалась, но стоило только попасть в объятия майора — вновь вставала на этот порочный круг самобичевания.  — Приезжай, как освободишься. Два часа и ты в Питере. — Мужчина пальцем очертил рисунок ушной раковины. — Да, конечно. — о том, что в ее планах главенствующее место занимает поездка в культурную столицу на выходные, женщина боялась лишний раз даже думать. Совместное будущее казалось далеким и почти неосязаемым. Проводник сообщила о скорой отправке поезда "Москва-Санкт-Петербург", словно забирала последнюю возможность побыть вместе. — Иди, опоздаешь. — Я люблю тебя. — От неожиданности она поперхнулась воздухом, который секунду назад так жадно вдыхала, задумалась — а сколько осталось той жизни, которую она так боялась упустить? С губ сорвалось запретное, рушащее последние оковы: — И я тебя. — От неё не скрылось, как улыбка легла на его губы. Он отпустил её руку, скрылся в толпе пассажиров. На секунду стало тоскливо на душе — за испорченный праздник, за вернувшееся, хоть и на время, одиночество. В кармане пальто ожил мобильный. На другом конце провода возмущалась Валя: — Галь, ну ты где? Мальчишки только тебя ждут, — и сама себя резко оборвала: — Извини, забыла. Хватит хандрить, приезжай, отвлечешься. Галина усмехнулась и с искренней радостью подумала: как она её чувствует? Посмотрела вслед отъехавшему с платформы поезду, вернула голосу привычную твердость: — Уже еду, Валечка. — Внутри, не смотря на только что бушующую тоску, стало светло. Она снова щурится от солнца, поджимает губы, запускает руки в карманы, пытаясь согреть их. Оглядываясь на пережитое и прожитое очередной раз поняла, что она не одна. И как же хорошо, что они у неё есть.