Бойтесь своих желанных

Эмма Кэрью, дочь сэра Денверса Джулиана Кэрью, третьего барона Кэрью, была очень красива, изящна, грациозна и благородна. Недурно(особенно для дамы) охотилась на лис, скромно отказывала, когда ей предлагали продемонстрировать свои таланты игры на инструменте, со смерти матери самолично вела всё хозяйство пэра (как домашнее, так и управление широм и предприятиями в нём в Ирландии), позволяя отцу не отвлекаться на пустые хлопоты, и более того имела приданное, настолько значимое, что по праву считалась одной из лучших невест Лондона. Однако, при всех своих достоинствах, имелся и за ней один, но существенный недостаток: Эмма была явственно, бесспорно (иногда - буквально!) и необычайно умна! Увы, сей недуг отягощался как равнодушным потворствованием отца, обеспечившего дочери слишком хорошее образование, видимо, попросту забыв о том, что у него дочь, а не сын, так и собственным, излишним любопытством самой юной леди и её волей: лишившись из-за туберкулёза жениха, с которым была помолвлена с детства, юная Эмма решила не прерывать обучения во время траура, заинтересовавшись недугами, которых было слишком много в Англии во время правления королевы Виктории. Собственное упорство, пэрство отца и помощь подруг её матери, в числе которых были злосчастные Сара Эмили Дэвис и Элизабет Гаррет Андерсон, позволили ей не только поступить в Гёртон-колледж, но и - небывалое дело! - закончить его с отличным дипломом! Конечно, правильное воспитание мужем и богатое, очень, очень богатое приданное, смягчало этот грешок, но само его наличие могло отпугнуть многих. Это понимала и сама Эмма, точнее то, что даже вопреки плохому характеру, свет просто не позволит ей остаться старой девой. На своё счастье, она повзрослела слишком рано и быстро, чтобы впасть в отчаяние от своей грядущей доли. Отец, после смерти матери, полностью ушедший в заботы о своих растениях(за изучение которых рыцарство и получил) и дочери, совсем не замечал того, кто на самом деле из них о ком заботится. Раньше его мягкую и мечтательную, несколько детскую натуру перед светом скрывала мать, не давая негодяям воспользоваться его чистосердечием, затем эта обязанность перешла к Эмме, но... Отец не вечен, и она до сих пор удивляется, как он не угас от горя, уйдя вслед за матерью. Ну а поскольку в их просвещённый век женщин даже за существ разумных не считают, следовало заранее подумать, как защитить себя и не позволить направить в Бедлам после его смерти. Ей нужен был супруг. Человек образованный, можно учёный. Не больше, чем на десять лет её старше - не то, чтобы её сильно смущал возраст, но у мужчин старшего поколения было слишком много предрассудков и идей по поводу того, в чём они ни черта не смыслили: о женской природе, уме и доле. Эмма искала в будущем супруге союзника, и не собиралась ни ломаться в угоду кому-то самой, ни ломать чужую природу самой. Имеющий свой, не обязательно большой, но собственный доход. Обязательно - фанатик своего дела, то есть, либо тот, кто сможет понять её тягу, либо тот, кто слишком занят собственным, чтобы обращать внимание на странности супруги. Без титула или оного не наследующий - нет уж, Эмма не могла позволить пойти трудам рода Кэрью прахом, позволяя ему, одному из немногих, чей титул могла иметь женщина, а не передавать его мужу, угаснуть, слившись с другим. Под эти, и остальные, чуть менее важные условия, отменно подходил Саймон Страйд, который, кстати, даже имел к ней изначальную и довольно сильную приязнь, будучи её другом детства, которого не отпугнули не крепенькие кулачки, ни далеко не девичьи интересы. Эмма даже всерьёз обдумывала, не принять ли очередное его предложение о помолвке, но... Но отец решил познакомить её с новым доктором, занятым в его больнице, весьма талантливым учёным. И как только Эмма Кэрью увидела Генри Джекилла, то поняла: если она и будет чьей-то женой, то только этого человека.

***

В лунном свете силуэт Эммы мнимо-кроток, эфемерен, но не менее желанен, чем в его мечтах. Фата, призраком невинности мягко колеблется под движением воздуха, превращая Эмму, его Эм-му, в совершенно неземное создание. Хайд чувствует, как в предвкушении сушит горло и холодеют ладони. Он не был настолько взволнован даже когда набирался сил, чтобы полностью подчинить себе тело или впервые перерезать глотку. Нет, то, что подчиняет его сейчас, куда мощнее, куда глубже тех импульсов, что властвовали над ним прежде. Ему хочется так много с ней сделать, показать ей, позволить выпустить наружу, хотя бы с ним, наедине, того зверя, что он чувствовал в ней всегда. Хочется непривычного, трепетного, чуткого, подойти ближе, мягко смять плечи, обнимая и стаскивая платье вниз, выцеловать шею, пробуя кожу на вкус и... К бедру, поднимаясь с каждой секундой всё выше, прижимается нечто твёрдое. Хайд замирает зверем, сквозь грозовую свежесть почуявшего солёный металл капкана. И верно - уже к низу его живота приставлено дуло двустволки. - Имя. Эдвард скалится. Браво, браво, душа моя! Ох, за что, за какие блага досталась ему столь великолепная женщина? Хайд готов простить Джекилла уже потому, что тот однажды познакомился с Эммой и смог сделать своей невестой, не отвадив своим малодушием её от них окончательно. Он склоняет голову голову в нежной задумчивости к плечу, мягко, мурлычаще вопрошая: - Счастье моё, вы забыли, как зовут собственного супруга? Эмма издаёт фырканье на грани рыка, сама, одной рукой убирая с лица фату, и Эдвард замирает в восхищении: пудры нет, и крупные, уже лишенные шпилек и гребней кудри, лаково сверкают холодным багрянцем от лунного света, лишь усиливая едкую, как самая злая кислота, зелень прищуренных глаз. Палец с безмятежным, но безжалостным напором тянет курок на десятую долю дюйма - Хайд почти видит, что ещё немного и баёк ударит по кремню, высекая искру для выстрела. - Я соглашалась стать женой Генри Джекилла, но вы - это не он. - ровно, словно и не приговор, произносит Эмма, и напоминает. - Имя. - Однако, к алтарю тащили вы именно меня, и вам, Эм-ма, это отлично известно. - напоминает Хайд, и, не давая ей возможности выстрелить, чуть сгибается в поклоне, манерно снимая отсутстующий цилиндр. - Хайд Эдвард Хайд к вашим услугам. Смотрит упрямо и иступлённо исподлобья, любуясь и ужасаясь. Неужели у Генри действительно удалось думать о каких-то других женщинах рядом с этой королевой? Какой же он, другой он, идиот... - Я сделала это чтобы избежать скандала. Мой отец чуть не поседел, слыша об убийствах членов попечительского совета, довести его волнением до сердечного приступа я позволить не могла. - мерно, словно яд через пипетку переливая, цедит Кэрью. И даже этой колкостью, едкостью, Хайд упивается. Право, что там двустволка! - подай Эмма ему чашу с ядом, выпьет залпом! - А мне казалось, он боялся того, что будет следующим. Страх логичный, но совершенно беспочвенный. - пожал плечами Эдвард. - Потому что на голосовании, в отличии от прочих, он воздержался? - мгновенно ухватила его высказывание Эмма, и Хайд оскалился ещё шире. - Именно. А ещё, он не был титулованной скотиной, как раскабаневшая распутница или любитель хоровых мальчиков. - от упоминания истинного нутра епископа их обоих передёрнуло, но после Эмма нахмурилась ещё сильнее, сделав к нему шаг. - Значит, это ты убил их. - прищурившись ещё сильнее, до хищных звериных щёлок, произнесла она, и Хайд снова поклонился. - Верно. И если бы выпала возможность, с удовольствием прикончил бы их снова. - даже с некоторой гордостью произнёс он. Хах, а он и не думал, что рассказать кому-то о том, что он успел сделать, будет настолько приятно! Ещё о чём Эдвард не думал, так это о том, насколько же быстро приставленное к паху дуло окажется у него под челюстью, заставляя запрокинуть голову, лишь бы её не проткнули. - Генри ты тоже убил? - вкрадчиво и остро, точно скальпель, скользящий вдоль позвоночника, обрезая нервы, прозвучал её голос. Сглотнув с натугой, Хайд, чуть подумав, аккуратно ответил: - Не совсем. - и медленно, чтобы не спровоцировать, чуть склонил голову, заглядывая Эмме в глаза, и прошептал: - Ты же понимаешь, что я - и есть он? - Только внешне. Ты неплохо притворялся им на свадьбе, но глаза... - Эмма поджала губы. - Любой, кто посмотрит тебе в глаза, поймёт, что ты - не он. - Не любой, Эм-ма, далеко не любой. - улыбнулся шире Эдвард, склоняясь ещё ниже. - Ты, и только ты смогла это сделать. Вспомни, даже Аттерсон, так называемый "лучший друг Генри", сколько со мной сегодня общался, а подмены не заметил. А ведь знал обо мне, и должен быть прозорливее прочих, но куда там! - Хайд рассмеялся, но тут же осёкся, когда дуло туже прижало жилку на шее. В зелёных глазах золотистой льдинкой скользнула тоска, но двустволку Эмма держала всё также твёрдо. - Значит, Джон о тебе знает... Кто ещё? - Из живых - только он. Да и то, он не знает про убийства. - поспешил погасить её беспокойство Эдвард. Коробило, конечно, что вызвано оное было опять же слизняком-Генри, но... Это пока. Это только пока. Ведь теперь Эмма - его жена. Его, а не Джекилла. - А из мёртвых? О, ну какая же умница! Дьявол, если бы не ружьё и явственное, хоть и негласное, обещание вышибить ему мозги, если он не будет паинькой, Хайд бы её тут же расцеловал! Генри, придурок, как ты мог променять такую женщину на проститутку?! - Лишь одна: любовница Генри, но она точно уже ничего и никому не расскажет. Зелёные глаза вспыхнули, как у баньши. Хайд почти услышал, как хрустнули позвонки от неожиданности - ему пришлось резко вскинуть голову, чтобы не сломать шею, когда Эмма внезапно резко шагнула к нему вплотную. - Не лги мне. - прорычала его обожаемая супруга, и Хайд против воли опустил дрожащие ресницы, наслаждаясь мигом близости: внезапной, опасной, дурманящей, как духи Эммы - свежие, почти электрические, как бывает воздух во время грозы в лесу. Он опустил руку, накрывая своей ладонью её, лежащую на стволе, мягко сжимая. - Я не смею. Но как иначе назвать девушку, что была влюблена в него, и в которую был влюблён он, и это при живой невесте? - мягко ответил он, продолжив шипеть со злобой, на себя, на Генри, Хайд. - То, что он не успел её трахнуть, не значит, что он не собирался и не хотел. Пожалуй, это было единственное, за что ему было... совестно? Да, кажется, именно так называется это неприятное, обжигающе-склизкое, разъедающее нутро, как щёлок, ощущение. Ему было стыдно за то, что он, в желании насолить Генри, поддался его слабости и связался с Люси. Пусть их игрища были далеки от тех, что та вела со своими клиентами, но жажда прикосновений, но похоть - была такой же. Люси, не женщина, но жертва, безвольно позволяла его демонам утолять голод до чужой боли. Эмма же... Эмме же хватает взгляда, этого, сверкающего, точно грани зелёного бриллианта, и демоны, ласково поскуливая, ползут к ней на брюхе, лижут пальцы, протягивают зажатые в пастях ошейники и холки, чтобы она их обручила. Эмма рычит ему в ответ, он чувствует, как под ладонью крепче стискиваются пальцы, когда она также, как подошла, рывком, отступает в сторону. Дуло уже не давит на челюсть снизу, но всё ещё опасно-близко. Оба дышат тяжело и низко, точно после долгого, безумно долгого, иссушающего душу поцелуя. Хайд моргает, смотрит ей в глаза и первым взгляд отводит, режась об осколки разбитого сердца - Эмме больно. Она знала, она чувствовала, что что-то было, о чём Генри ей не говорил, но такое... В таком Джекилл и себе не признавался, но Хайд - знает. Он всё про него знает. Эдвард снова натягивает улыбку, первым раскрывая объятья и делая шаг к ней. Золото нужно ковать, пока горячо, затем его прекраснейшая киноварь испустит столько ядовитых паров, что он просто задохнётся. - Моя милая, моя прекрасная, моя любимая Эм-ма! Я не убивал его, я пальцем его не тронул. Эта неблагодарная скотина умер сам, растворился, исчез, оставив тебя одну, когда понял, что не в силах меня победить. Когда понял, что влюбился в эту дуру, которой ума не хватило вовремя сбежать! Честное слово, если бы Люси тогда ему дала отпор, если бы просто не подошла ближе, сбежала, как поступило бы любое существо, наделённое хотя бы зачатком разума и инстинкта самосохранения, он бы даже не стал её преследовать - к тому моменту и Люси ему наскучила, и Генри отпора дать не мог, не говоря уже о том, чтобы быть свидетелем их игр. Право, эти двое, лжецы и бесхребетные слабаки, друг-друга стоили и подходили больше. - Так что, великолепная Эмма... - Хайд опускается на одно колено, тянет руку, хватая полу домашнего, но столь же ослепительно-светлого, полупрозрачного в лунном свете платья, благоговейно целуя, и, нежно смотря поверх направленного в лицо дула, прямо ей в глаза, произносит: - Позвольте мне, вместо него, любить вас, быть вам, вместо него, опорой в невзгодах и верным супругом. Он поднимает вторую руку, направляя дуло в свой лоб, придерживает, облегчая чужую задачу, и с блаженной улыбкой опускает веки. Живой, живой! О, он не чувствовал себя настолько живым, даже когда в первый раз получил тело в своё распоряжение полностью, когда впервые убил! Да и разве и мог? Разве, не логичнее ярче и сильнее всего чувствовать себя живым именно на пороге смерти? Когда не знаешь, чем обернётся следующий миг, лаской или казнью? Дуло несколько мгновений холодит лоб, пока не отводится в сторону, а Эмма, издав хриплый смешок, не замечает, низко и зло: - Супружеский долг тоже будете за него исполнять? Она устала. Конечно же, она устала, свадьбы происходят не каждый день, а уж подобные исповеди - и того реже. Но Хайд, каким бы чудовищем не был для остальных, для своей Эм-мы собирается быть хорошим мужем, честным во всём со своей женой. Помедлив секунду, Хайд неспешно встаёт, отряхивает колени, оправляет костюм, чуть спокойнее, не без иронии, отвечая: - Я не в силах отказаться от этого предложения. Тем более, сегодня, когда мы должны... - он жмурится зверем, развалившимся на солнышке, пьяным от валерьяны портовым котом, тянет ласковым мычанием окончания, одурманенный пустотой в черепе, словно выстрел всё же произошёл. - ... консумировать наш брак, не так ли? Раз уж его убийство милостиво отложено, то почему бы не попробовать сблизиться с Эммой? Эдвард знает, дело небыстрое и непростое, но... с чего-то нужно начинать, так почему не с этого? Хайд ожидает чего угодно: от презрительного, но всё равно прекрасного в своей ярости взгляда, до возмущённого праведного гнева, рисующего тонкой киноварной нитью скулы, но к мягкой, искущающей своей ласковостью улыбке, и едва заметному кивку он не готов. Эмма улыбается. Улыбается ему, и Эдвард, растерянно хлопнув ресницами, начинает улыбаться в ответ. А потому, оказывается совершенно не готов к тому, что Эмма спускает курок. Выстрел оглушает обоих, поэтому Кэрью не слышит первое, далёкое от цензурного, слово, что издаёт Хайд. Но видит его звериный взгляд, когда он, схватившись за кровоточащее плечо, поворачивается к ней. Эмма хорошая охотница, это знают они оба. Как и то, что промахнуться с такого расстояния можно только намеренно. Эдвард не знает, что на самом деле останавливает его на самом деле: взгляд Эммы, невозмутимо и ловко надломленная для перезарядки двустволка, уже готовая пустить следующую пулу в полёт, или осознание того что даже это не смогло изменить его отношение к ней. Не может уменьшить его к ней любви. Запах крови, первой, собственной, будоражит тело и ум. Эмма ведёт дулом в сторону окраплённой багровым кровати, произнося: - Как мне известно, любые сделки с дьяволом скрепляются кровью. Этого хватит? Или ещё? В её голосе - нечто новое, непривычное, незнакомое. Боевой задор, готовность к сватке не на смерть даже, на жизнь, на право её продолжить. Как у хищников, когда самец должен доказать самке, что достоин быть отцом её детей. Хайд дышит судорожно, ощущая, как вся оставшаяся кровь оттекает от головы и руки в пах. Невозможная, невероятная, такая же сумасшедшая, как и он, идеальная женщина! Кажется, он начал понимать Люси с её упоением ролью жертвы и собственной болью. Это, действительно, может быть... возбуждающе. Чужая власть над собой. А у неё, у его любимой Эм-мы... Она безмерна. Эдвард с улыбкой отнимает ладонь от плеча, не отрывая взгляда от своей возлюбленной, слизывает кровь с кисти, обсасывает пальцы, чуть ли не причмокивая. Железо на языке - сладкое, как никогда, медовое, как месяц, что им предстоит провести вместе впереди, как и вся жизнь. - Этого достаточно... на сегодня. - Отлично. - Эмма снова взмахивает дулом в сторону одной из прикроватных тумбочек. - Мазь и бинты - там. Раз способны перерезать глотки с хирургической точностью, навыков, чтобы перебинтовать себя, хватить должно. Хайд только прищёлкивает языком от восхищения. То есть, она заранее, ещё не зная всего точно, спланировала то, что будет в него стрелять? О, дьявол, кажется он снова в неё влюбился! Эмма начинает медленно шествовать к двери. Это не отступление - это окончание их поединка, где нет проигравших: Эмма показала, что не даст себя в обиду, а Хайд... Хайд, хоть и пострадал, но удовольствия от их беседы получил куда больше, чем рассчитывал, хоть и меньше, чем желал. - Я буду в своей комнате. Посмеете потревожить до утра - пристрелю, и любой суд меня оправдает. Доброй ночи... мистер Хайд. - произносит она перед тем, как шумно закрыть за собой дверь. - Доброй ночи... Эм-ма... Эдвард, втянув полную грудь воздуха носом, валится навзничь на кровать, ещё больше заливая ткань кровью. Он ведёт языком по губам, слизывая отголоски, точно смакует послевкусие поцелуя, и снова жмурится. Живой! И она - живая! Его Эм-ма...

***

Эмма, прижав ружьё, точно куклу, к груди, валится навзничь на кровать, захлёбываясь беззвучным истерическим смехом. Она всегда хотела, чтобы Генри любил её также безумно сильно, как и она - его. Чтобы он был с ней честнее, делился с ней всем, чтобы принимал её такой, какая она есть, не осуждая, чтобы она ни сделала... Кто же знал, что мечты могут исполняться настолько мучительно?! Генри, этот Генри, смотрит на неё так, словно она - целый мир, так, как никогда не смотрел. С одинаковым восторгом и удовольствием примет от неё что пощёчину, что поцелуй, по-звериному честен с нею во всём, даже в том, что может причинить ей боль, и обожает её, всё в ней, на грани обожествления. Кэрью с силой, до слёз зажмуривается, стискивая ружьё до боли, а после распахивает глаза и сама себе отрывисто кивает. Она сама выбрала этого мужчину, дважды. Она обещала, что сделает его счастливым, что защитит его... Не думала, конечно, что будет защищать его от него самого, но какого чёрта? Генри Джекилл, Эдвард Хайд... Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. Он - её муж перед людьми и богом, пока смерть не разлучит их. И пока ружьё и контроль над ситуацией в её руках - только ей решать, когда это произойдёт.