Фамильяр мага

      В первую очередь…              Был холод.       Страшный, от которого сводит мышцы, от которого не можешь сделать вдох. Он обволакивает, пронзает иглами твоё тело и сжимает тебя.       А потом всё остальное — удушье, зуд в носу, горячая боль в лёгких, тусклый свет вверху, едва пробивающийся сквозь поднятый ил.       Конечность не поднимается, чтобы начать грести. Больно, страшно больно, щиплет, вроде бы, а может, и нет — всё тело онемело от холода.       Остаётся только смотреть на свет. И умирать, радуясь, что это хотя бы происходит на виду у высокого светила…

***

      А затем…       Просыпаешься от гадкого кашля. Лёгкие всё ещё горят пламенем, в носу зудит, даже тошнит от кашля, но, сглотнув позыв, удаётся сделать нормальный вдох.       Как жизнь ещё не покинула? Загадка.       А потом получается, надышавшись, начать приоткрывать глаза. Всё тело тяжёлое, мокрое, под ним что-то мягкое и тёплое. Вокруг пахнет сладко какими-то травами. Но взгляд долго не фокусируется, показывая размытые силуэты.       — Ты как? Живой? — ухо вздрагивает, но тут же падает безвольно. Оказывается, спаситель так близко, и даже не удалось заметить. Бережная ладонь аккуратно проходит по боку, успокаивая ритм дыхания, будто заколдовывая. А затем поднимает раненую конечность, начиная мазать чем-то блаженно-прохладным, словно бальзам… Что тут же стал чуть прижигать и стрелять болью.       Скулёж вырвался сам, и тут же всё замотали плотной тканью.       — Больно? Сейчас станет легче. Это чтобы не заразиться. Придётся потерпеть, — говорят так бархатно над головой. И, наконец, алые глаза раскрываются, чтобы глянуть на говорящего. А это белоликий человек. Весь чем-то увешан, что блестит, пестрит и путает взгляд. Как наряд бабочки-однодневки, чья жизнь угаснет к следующему утру.       Сайно, вопреки головокружению от этого образа и пошедшего с ветром запаха благовоний, начинает вспоминать… Прекрасные золотые дворцы, песок, что тёк, как вода, запах сладкого вина и звон монет. Яркий свет солнца в небе, что стремился сжечь, но тело принимало эти муки как ласку, и по коже шло приятное покалывание. А ночью от боли можно было передохнуть другой болью — кусачей, ледяной. И слушать отголоски шумного пира где-то в залах, глядя одиноко на луну.       А потом…       Голову пронзило страшной болью, и он заскулил снова, дёргаясь на перине. Нежная рука вновь прошлась по всему телу.       — Неужто ещё есть рана? — и рука скользит по шее, к голове и носу, зажимает тот, ощупывает сухую, шершавую кожу, тут же отпуская. А Сайно не может совладать с жутчайшим обручем, сжимающим череп. Так больно, так ошеломляюще! Это предупреждение, угроза! «Не вздумай вспоминать!»       Когда боль утихла, и это чувство испарилось, он приподнялся, подтянув лапы к телу. Снова глянул на человека, которого не знал прежде. Ни одна частичка памяти не узнавала его. Белокожего, не родом из пустынь, с тёмными волосами, как тягучий дёготь. И глазами пронзительными, умными, и яркими. Как перелив мелководной реки под раскидистыми кустами.       — Не бойся, я не наврежу… — увещевал незнакомец, отходя к котелку, что на улице испускал густой дым, но никаких ясных запахов не нёс. Сайно недоверчиво следил за ним алым хищным взглядом, — выхожу тебя до той поры, пока не сможешь обращаться.

***

      Шли дни, и чудной незнакомец правда заботился о белобоком и фигуристом шакале. Сначала то был базовый уход: приносил нарезанное мясо с мелкими ягодками, чтобы не утруждать лишний раз пережёвыванием, поил такой сладкой и чистой водой, какая была только в оазисах, возле которых строили дворцы.       Сайно большую часть времени беспробудно спал, смутно видя какие-то силуэты, которые растворялись, стоило раскрыть глаза. И обнаруживал себя в холодных тенях ночи на перине в ногах у спасителя. Тот так доверчиво и спокойно спал, что Сайно, при всём желании, не смог бы совершить такую подлость и напасть на него. И потому всякий раз прикрывал глаза, укладывая пушистую голову обратно.       Затем уход… Принял необычный оборот.       В одно утро шакал ощутил липковатый холод на носу, и, раскрывав глаза, увидел, как от морды отстраняется рука, блестящая от мази. Пахло странно… Сайно узнал запах воска. Или чего-то схожего. Этой же мазью обработали его обожжённые песком подушечки лап. А затем по шерсти пошла расчёска, выдёргивающая опадающие волосики и расчёсывающая неопрятные колтуны.       Неприятно. Но сил нет противиться. Тем более, что этот кто-то неплохо чешет и крайне аккуратно.       У него возникло подозрение. Он попал к магу. Какому-то отшельнику, живущему в сердце леса. У него пахло травами, углём, мазями и магией. Едва ощутимо, но пахло. Оборотень явственно это определял.       В редкие дни у него были посетители — всего раза два. Приносили больного ребёнка, чтобы он его исцелил, и старика, чтобы продлил ему жизнь хотя бы на два дня. Тигнари всякий раз садился что-то толочь, варить, клал дитя на зимний пух вьючного яка на столе и старика на стул, кормил-поил, и отпускал с миром и наставлением.       Сайно удивлялся, вспоминая то, какими лекари были в его родных пустынных краях — холодные и неласковые. Их жизнь тоже была полна боли и лишений, как у многих других, кто не был непосредственно избалованной частью царской семьи, потому их сердца были выжжены до сухого пепла. А этот маг был не такой — мягкий и тёплый, как бархат обратной стороны листочка мать-и-мачехи. Пусть и упругий, как молодая ветвь, но не ломкий, как сухой ствол злачного растения. Он непременно ассоциировался у него с многообразием растений, которых и не встретишь среди безжизненных песков.       И он это ценил, день за днём наблюдая за его добротой.       В один день Сайно совсем окреп, смог даже сам слезть с кровати и пойти ко столу, хромая на лапу, где Тигнари нарезал ему снова мясо. Тот обернулся, хмыкнул и спустил ему на тарелке еду. И шакал стал лениво подбирать языком кубики мяса, заглатывать вместе с кисленькими ягодками, и тут остановился, поджав уши и замерев. Мясная муха села на кусочек и не собиралась слезать, ползая резкими движениями, мерзко потирая лапки.              — Что такое? Почему не ешь? — его возмущение было замечено, и маг подошёл ближе, глядя на тарелку, а потом, собственно, заметил муху, сгоняя её с куска, — не любишь насекомых?       Сайно чихнул. Нет, не любит. Ненавидит саму мысль о том, чтобы есть насекомое.       — Обычно другие оборотни не любят злаки, ягоды и фрукты. А ты спокойно ешь, что я даю… — шакал обратил взор в чужой глаз. Пытался понять по одному взгляду, что это всё-таки за маг. Но леса таили тайны, заглушали звуки и прятали под листвой и корнями особенные находки.

      ***

      Лапа совсем перестала болеть, затянулась до конца, и на границе с сумерками шакал в секунду стал смуглецом с белыми, как солнечный диск в полдень, волосами. Вытянул ноги по пёстрым коврам в жилище мага, откинул непривычно лёгкую голову на кровать. И глянул с протяжным вздохом на брюнета в другом краю комнаты.       — А вот ты и обернулся, — довольно бодро для такого времени суток проговорил маг, присел напротив нагого оборотня, что теперь на запястье носил шрам. Его спокойное белое лицо казалось розовым на секундах угасания заката, — назови себя, пожалуйста.       — Сайно. А как величать тебя? — вопросил оборотень, ничего не стесняясь. В его жизни было много подобных случаев, собственная человеческая нагота уже стала привычна так же, как нагота зверя. И люди при дворе уж скоро привыкли к полуголому мужчине, женщины просто отводили взгляд, а слуги накидывали ему на плечи какие-то ткани, чтобы мало-мальски укрыть тело. Здесь же лишь один человек, ещё и лекарь-маг, что он там мог не видеть доныне?       — Тигнари. Я маг-травник, обитаю в лесах Авидья. Рядом лежит деревня Гандхарва. Ты можешь пойти в неё, а там уже с караванами поехать, куда вздумается… — он говорил так легко и спокойно, словно ничего от Сайно не ждал. Просто давал напутствие, сообщал возможный вариант действий в сложившейся ситуации.        Но Сайно не знал, куда ему податься. Раны больше нет, он может обернуться в зверя, и обратно, без трудностей, но в сердце горько осел осадок давно пущенного яда.        — Мне некуда идти… Моего дома нет. И владыки. Тоже нет… — эти осознания врывались в голову пятнами, и та снова загудела болью. Тигнари зажёг новое благовоние, и от него стало едва ли легче. Нежный аромат не мог избавить голову от мук.       — У тебя совсем ничего нет? — мягкая поступь вернулась к повесившему голову оборотню. И тот помотал головой, отрывая руку от лба.       — Совсем ничего. Ни стремления, ни цели, ни желания. Мне незачем жить.       Только проговорив эти слова, Сайно понял до конца.       Золотой дворец теперь заметён песками, утоплен в них. Все изящные вазы разбиты и будут сворованы спустя годы. Оазисы иссохли наверняка, и больше не будет возле них жизни.        Но самое главное… Это…       — На твою долю выпало немало, я так посмотрю… — под руки его взяли другие — нежные, мягкие, как белый шёлк, прямо из куколки шелкопряда, эти руки невесомо, но крепко подняли его, усадили на кровать. Над головой склонилась чужая, — ложись-ложись. Солнце принесёт ответы завтра. А тебе нужно отдохнуть умом.       Сайно правда лёг, закрыл веки, не боясь теперь сам того, что на шее сомкнутся руки или грудь пронзит клинок. Да если так и случится… То это будет к лучшему.

      ***

      Утром он проснулся, сразу замечая, что укрыт лёгким одеялом, а в ногах у него, прислонившись спиной к стене и обняв колени, спит тот маг.       Сайно решил не уведомлять его ни о чём. Поднялся сам, не озаботившись тем, чтобы хоть чем-нибудь прикрыться. Думал уйти назад, к реке, и больше не вернуться, так зачем отнимать навсегда у доброго человека его одежду?        А потом застрял на пороге.       Бедняга-маг столько сил вложил в его выживание, и даже спасибо не услышал. Но Сайно таких слов говорить не умел. Он умел благодарить иначе… Мог залезть для него в гнездо большой огненной птицы, если тому нужно её яйцо, мог обокрасть местного шейха, если ему нужны его деньги…       — Ты не видишь смысла больше жить, да? — вопросили сзади. Сайно, как бы ни хотел, уже не мог сбежать тихонько от него. Но и обернуться не спешил, не желая показывать перед ним свою изломанную растерянность, — я слышал… Всякие байки о пустынниках… — Сайно уткнулся взглядом в пол, а сзади скрипнула кровать, негромко и мягко к нему направились шаги, шелестнула ткань, и тут же укутала воздушно плечи. Укрыло тело от утреннего тепла, — о том, что оборотней-пустынников можно не считать даже за людей… Так строго вы воспитаны в иерархии и раболепии, что никогда заимеете собственного мнения. Что ценность свою видите только в том, как хорошо служите другим…       Мягкие ладони с плеч не спали, не стекли водой. Остались там, настойчиво и чутко.        — Если это спасёт твою жизнь, — продолжил Тигнари, и Сайно повернул голову, уже и так понимая, что ему предложат, — я могу стать твоим новым хозяином.        — Я буду покорен.        — Я не нуждаюсь в рабах. Я не собирался заводить никого… — предупреждающе прозвучало, Сайно знал, что надо сказать.        — Я буду тише шелеста песка и незаметнее воздуха.        — Я не об этом, — усмехнулся маг, и потянул за плечи назад, в помещение, в тень и прохладу, — я о том, что мне не нужна твоя жертвенность. Ты не будешь моей гончей, не будешь рабом или прислугой. Ты будешь моим помощником — коллегой. Вот и всё.       — Я просто выполню, что попросишь. Но нам нужен договор, — Сайно целиком развернулся к брюнету, длинный тёмный плащ взметнулся в повороте. Тигнари, кажется, никогда ниже глаз не смотрел на него.       — Любите же вы, пустынники, обряды… — вздохнул маг, явно не желая этим заниматься, но взял лист бумаги и такое же пёстрое, как вся его обитель и он сам, перо. Достал чернила, сел писать, запрокидывая голову, — и что мне писать, уважаемый коллега?       Сайно вздохнул. Это было неудобно.       — Я не грамотен. Ты волен написать, что захочешь, а я буду вынужден выполнить любую обязанность, что ты мне назначишь. Даже если не сумею прочитать… А подпишусь я кровавым отпечатком.       — Ясно… — новый вздох от мага, и он принялся писать, выводя красивые, но такие непонятные завитки наконечником смоченного пера. А потом стал читать вслух, — Оборотень по имени Сайно, помощник мага-целителя Тигнари, обязуется… Стать самостоятельным существом со своим мнением и интересами… Научиться жить в нормальном человеческом обществе… Найти свою новую жизненную цель… И будет освобождён от контракта по нахождении таковой.       — Прошу прощения, что перечу, но…       — Нет, я уверен, что хочу оставить договор таким. То, что ты мой помощник, не значит, что вся твоя жизнь должна принадлежать мне. Как только ты решишь, чем хочешь заняться потом, я отпущу тебя на волю, и ты сможешь построить жизнь заново, по-своему.       Сайно промолчал, повинуясь уже так, без договора, и надгрыз кожу на пальце, заливая тот кровью и ставя печать. Маг скривился, ему это не понравилось.       — Отлично, а теперь стой на месте! Сейчас я замотаю твой палец.

***

      Так и началось новое служение Сайно. Он просыпался рано утром, чтобы сходить в лес за травами с хозяином, покорно носил корзинки, раскладывал траву сушиться на солнце, помогал толочь их и консервировать баночки. Они вместе готовили восковые свечи и мази из материалов облагороженных пасек.       Потом пили чай с очевидным ягодно-травянистым ароматом. Сайно было непривычно пить подобное, но он быстро свыкся, подмечая, что оно хотя бы не жжёт горло, как вино… Разве что тогда, когда горячее.       И они же рано ложились спать. Сайно на ночь превращался в зверя, но Тигнари не разрешал спать на полу, и потому он залезал в ноги к новому хозяину и ложился там. Тихие ночи в лесном домике были так непривычны ему. Он помнил бесконечный гогот круглые сутки, он привык засыпать в шуме. И когда выполнял поручения, долго валялся без сна в безмолвной пустыне. Ровно как и сейчас, в лесу. Разве что немного тишину разгонял шум ветра в листве и траве, где-то щёлкали и трещали, ворковали сумеречные птицы, вышедшие поклевать фрукты на кустарниках и деревьях. Засыпая, он слушал дыхание хозяина. Боялся снова потерять. Снова остаться одному — без дела и принадлежности. И потому всегда следил, чтобы его жизнь не оборвалась.

***

      Ранним утром в дом мага вбежали люди, Сайно мигом подскочил, оскалился, зарычал на них, вставая в устойчивую позу, и те всполошились, отступили напуганно.       А потом нежная рука провела по белому уху, и то встало, перестало агрессивно прижиматься к голове. Сайно тотчас успокоился, вставая ровно и гордо.       — Не бойтесь, это мой новый друг. Что-то случилось? Почему вы пришли?       — У нас там человек весь в паразитах вернулся! Скорее, помогите!       Тигнари тут же дёрнулся, метнулся к походной сумке, забросил в неё почти все свои запасы и надел на плечо. Сайно же фыркнул на послов деревенских, не подпускаю близко к хозяину. А тот и сам к ним подошёл, даже мимо них выбежал.       — Нам срочно нужно к больному! Ведите к дому!

***

      Через час успешной ходьбы, в процессе которой Сайно рысью следовал за магом сквозь лесные чаши, они вышли к деревне. Местные ждали прихода лекаря и расступились, впуская чужака и его причудливую собаку.       Сайно чуял запах смрада, это было просто отвратно. Давило на лоб, отталкивало. Но хозяин упорно шёл в жилище, к больному, и шакал не смог противиться его воле, следуя тоже.       А там лежал молодой человек, стонущий от боли еле слышно, страшно бледный, весь в жару. А на теле тут и там под кожей что-то крупное. Все свободные участки тела были в странных бугорках.       — Сайно, побудь человеком, мне нужна твоя помощь, — обратился брюнет, раскладываем на полу средства. А шакал покорился, в миг став юношей и взяв накидку с хозяйского плеча. Ему вручили обработанный чистейшим алкоголем нож, — надрезай легонько, выдавливай и тут же замазывай бальзамом. Надо успеть как можно скорее. Он очень слаб.       Оборотень не стал задавать вопросы — сел с другой стороны от больного, взял его руку, надрезал и тут же надавил…

Из тела полезли мерзко вереницей сотни жуков. Они вылезли в слизи и крови, спешили, будто убегали из затопленной норки, где жили.

      — Сайно! Что ты замер! — звали и ругали, и тут его тряхнули за плечо. Шакал проснулся. Сосредоточил взгляд на корчащейся от боли без давления и холода личинке. Крупной личинке жука.       Сайно отдёрнул руки, бросил нож и отполз, ощущая острые тиски страха в груди, в глубине сердца.       Тигнари же не прекращал труда, собрал личинку в миску с водой, чтобы утопить, да продолжил вытаскивать остальных, забирая рану спиртом.       Сайно было плохо до тошноты. Пред глазами застыло и ворочающееся тельце черноголовой личинки, и жуки, что выползали из гнойных ран и всех отверстий человеческого организма. Это явно страшная мука. Оборотня страшило её наблюдать.       Но надо было выполнять обязанности, и он, дрожа всем телом, ёжась от боли в каждой мышце, готовой рвануть прочь снова, стал выдавливать мерзких отродий наружу.       К обеду они управились. Больному едва ли стало лучше, ведь тело покрылось множеством ран. Тигнари поставил благовония у его головы и наказал родственникам до его полного выздоровления не допускать к нему насекомых и всегда жечь благовония, что их отталкивают.       А затем жители деревни их проводили в путь, удивляясь, откуда взялся молодой человек, и куда делась собака.       «Неужто оборотень?» — слышались шепотки. Сайно их слышал и мрачнел. Казалось, тут люди такого боятся.       «Ну, раз он с господином Тигнари…»       — Кажется, ты ненавидишь жуков больше, чем я думал… — заявил вдруг Тигнари, будто и не слыша никаких рождающихся сплетен за спиной, обратил взгляд своих блестящий лесных рек на него, — ты так отдёрнулся. И твоё лицо было полно ужаса. С чем это связано?       — Я бы рассказал вам, хозяин, но я не могу. Я не знаю сам точно, что меня так испугало… — брюнет вздохнул, повесил голову и тут же поднял её, оборачиваясь на Сайно и глядя на него терпеливо.       — Ты не знаешь, что тебя испугало? Я думал, ты не любишь насекомых, и даже личинка тебя повергает в ужас.       — Я… Правда… Ужасаюсь теперь их. Но суть в другом… Я будто помню что-то похожее… — голову снова стало сжимать неприятной тягостной болью. Иногда постреливало, как искрами от молний.       — Это связано с твоим прошлым? — осторожный прозвучал вопрос, Сайно услышал, как хрустнула плоть пробитого яблочка.       — Верно. Но я почти ничего не помню…

      ***

      — Не ложись у меня в ногах. Ты не собака, — прозвучало вскоре, ночью, когда они собирались спать. Сайно поднял длинную белую морду на своего владельца. А тот сидел в кровати, укутанный в тонкое одеяло, и устало моргал, — обращайся в человека и ложись по-человечески.       «Это мне позволено?» — вопросил безмолвно зверь, повернув голову на бок.       — Да, я разрешаю тебе, — Тигнари был раздражён, и Сайно не стал перечить, сразу превращаясь в человека, и пытаясь, в чём мать родила, залезть в постель. Там его маг отпихнул в плечо, противясь, — эй! Хотя бы штаны надень!       Да, Сайно в новых условиях жизни обзавёлся своей полноценной одеждой. Не теми халатами, которые легко надевались и легко снимались. Теперь у него даже были штаны и верхняя рубаха с плащом, для экстренных случаев, когда надо обращаться туда-сюда.       Так что он, как и велено, надел штаны и лёг уже свободно на постели, и ему уступили место, прижимаясь ближе к стенке. Оборотень всё ещё с трудом привыкал к тому, что его держат наравне с собой. Его место должно быть на полу. В ногах. А он в итоге лицом к лицу.        — Спи, не выпучивай глаза, — поддел его хозяин, укрывая смуглое плечо тканью, — или лучше подумай о том, куда нам завтра пойти.       — Я пойду с вами туда, куда скажете…       — Нет. Ты не понимаешь. Я хочу, чтобы ты выбрал сам. Не пытайся угадать, чего хочу я. Я лишь хочу, чтобы ты выбрал что-то по душе. Подумай и утром скажи, куда бы ты хотел сходить.       Вот так задание…

      ***

      Через время уснул маг. А оборотень вглядывался в умиротворённые черты спящего лица. Лунная кожа, разглаженные тени.       За стенам шелестела листва в страшной агонии начавшегося ливня. У Сайно тоже было больно в груди. От этой листвы, от её визга, от хрипения веток, от грохота грома. Ему хотелось в бездушную и бесслёзную…

***

      — В пустыню. Я хочу в пустыню. — Заявил Сайно. Тигнари замер, но довольно растёкся в улыбке.

***

      Горячий ветер терзал чёрный плащ, так привычно… Так неприятно… Это та жестокость, по которой Сайно так скучал. Но она больше не приносила ему прежнего удовольствия. Это было странно. В душе противно вело и тянуло, словно все органы плющило, хотя прежде он чувствовал себя нормально в таких условиях.       Это уже не был его дом. Теперь его темницы — это мягкий климат в лесах. Это влага под босыми ногами вместо раскалённого песка, это прохладный ручеёк, который ласково лижет опущенные в него руки…       Его начало мутить от этих странных чувств.       Но он не стал поворачивать назад. Шёл навстречу растущей боли и тревоге. А Тигнари — за ним, укрываясь белыми тканями от солнцепёка и распинывая песок носками сапог.

— К ноге, Сайно, — призвали его, и он покорно пришёл, подставляя белый бок к ноге.

      Сайно был весь в крови, застывшей, неприятно сковывающей движения, стягивающей волосы и кожу. Его глаза, иссушенные солнцем, были обращены к трону. Оттуда хозяин смотрел на него холодно и по меньшей мере безразлично. В его тусклых глазах отражался божественный золотой лик.

      Дышать становилось всё труднее. Сайно стал едва волочиться, обжигая по-новой привыкшие к ласке природы ноги.

      Нарядные жёны, царские дети, всем весело на празднике. Слуги подают яства и вина. Сайно сидит покорной собакой возле трона хозяина. В его взгляде нет блеска золота и свечей. К нему никакого внимания, он просто глядит, как не его касаются ласковые руки, как тёплая свежая еда подаётся не ему, как смех льётся, но не относится к нему.

      — Я не могу… — он склонился, хватаясь за голову, — я не могу больше, мне здесь тошно.       Тигнари подбежал, хватая за плечи, заглядывая в лицо через плечо. Помог сесть за песчаниковой скалой и подал воды. А сам тоже красный до невозможности, взгляд мутный и растерянный. Дышит тяжко, глотая сухой горячий воздух.       — Не надо, — он отмахнулся от бурдюка, — не надо, хозяин, пейте сами.       — Я тебе не хозяин, а коллега… — фыркнул Тигнари и отпил сам, утёр небрежно пот со лба и жадно облизал губы ради живительной влаги, — ты хочешь вернуться?       — Это место было моим домом… Но я здесь теперь чужой… Я не могу здесь быть, но я хочу… — слово «хочу» отдалось едко и мерзко на языке. Как дёготь, который он уже и так вкусил, поставив кровавую печать. Взгляд мага померк на секунду. И Сайно был готов к наказанию за такую наглость.       — Это нормально — тосковать по прежнему, — проговорили мягко-мягко… И к спине прижалось чужое тепло, ненавязчиво, но крепко и надёжно. Сайно тут же обмяк, как безвольная кукла, сложил голову на плече хозяина в приятной тени скалы. А тот принял его, прижал к себе, тут же даря странное, столь жуткое и непривычное умиротворение.       Сайно ни разу не видел, чтобы маг практиковал свою магию, кроме раза, когда он сразу понял, что перед ним оборотень, и этого момента…       — Но жизнь — вещь изменчивая. Как прежде уже никогда не будет… Но я могу дать тебе вспомнить… — по горячему лбу, зачёсывая белые волосы, прошлась бархатная ладонь, — я чувствую, что тебя заколдовали. Я сниму зачарование. И ты вспомнишь всё.       — Молю… — одними губами прошептал Сайно, даже сквозь странное успокоение ощущая, как рвётся в груди сердце, — сними…       И Тигнари снял, ослепляя секундной болью.

«Это за все наши грехи! Это наказание!» — плакали люди навзрыд, молясь в последнем приступе. Вокруг был хаос, бились вазы, плескались вина, как кровь, по полу, Сайно не знал, что и делать. Перед глазами плыло.

«Я так и знал, владыка накликал беду! Жадное отродье! Мы все сгинем из-за него!» — рычали в гневе и ужасе вельможи, что в миг обернулись против своего повелителя.

      Мир Сайно рушился вместе с тем, как рушилось государство. На народ обрушились все несчастья: засохли оазисы, выгорели все посадки, и под кожами у многих завелись жуки. Один из царских сыновей вернулся из сада домой в слезах и панике. А изо рта у него лезли насекомые. Он давился ими, мучился, наверное, час, крича, мыча и содрогаясь в агонии. А потом жизнь покинула его.

Старший наследник умер на глазах у беспомощного оборотня, который в образе пса защищал его покои от лица отца. Весь пол дворца был усыпан чёрными полуживыми тельцами, что лениво дрыгались в крови и слизи. Дети и женщины выли в горести и ужасе. А затем, один за другим, стали заражаться и так же извергать сотни хитиновых тел все во дворе. Лекарь. Главная жена, её второй ребёнок, и так далее. Владыка закрылся ото всех, чтобы та же участь его не постигла, а Сайно всё время стерёг двери и свидетельствовал это. Как кровь с гноем расступается перед каждым новым насекомым. И как пустыня медленно проглатывает дворец.

Разъярённые жители пришли с огнём и мечом во дворец, и только Сайно был последним, кто мог дать им бой. У него была одна задача: защищать покои безмолвного правителя, и он убивал всех, кто лез к нему под пасть. Некогда сверкающий златом дворец стал ужасной кровавой баней. Тепло уходящих жизней витало всюду, горячая от ярости кровь лилась между глазурными плитками. Между белыми клыками. Но отчаянных мятежников было больше, чем у него, голодного, было сил. Его ранили ножом, и он не мог нормально драться. Двери вынесли с петель, раздались крики. И всё закончилось.

      Сайно обнаружил себя в слезах, но не задыхающимся во всхлипах. Влага горячо текла по лицу, в теле больше не было прежней безвольности, просто разбитая усталость, горестное бессилие.       Он увидел, как с треском сломался его мир. Наконец-то…       Оборотень схватился за рукав Тигнари и прислонился теснее к его спасительному плечу. А руки его не прекратили обнимать бережно и ласково, пряча от остатков боли и извиняясь, что вернул горькую правду.       Они сидели так до той поры, пока пески не окрасились алым.

***

      После этого Сайно лихорадило. Он на последних крупицах сил вернулся с Тигнари обратно домой, а потом слёг и бился в лихорадочных снах, что воскрешали события по новой. Как он, брошенный и безродный, поставил печать, выбирая меньшее из зол. Не умел читать и не пытался даже.       Как рос во дворце строго как хищное животное, а не человеческий слуга. Как воинственное бездушное тело, в котором только приходилось поддерживать жизнь по минимуму.       И даже блаженное и болезненное забытьё… Не было жестом милости к его сломанной в корне душе. Это был холодный расчёт, заключённый кровавой печатью. Заклинание, что срабатывало со смертью владельца. С ним умирал свидетель его преступлений. С ним умирала его разящая рука. С ним умирали все его мерзкие секреты. Вместе с ним умирала личность без надежды и судьбы.       Пробудившись от длинного сна на рассвете, он взглянул на спину Тигнари, смотрящего на встающее солнце на пороге дома.       Благоговение возникло, вздохом залегло в груди и расползлось по венам.       — Спасибо, что открыл мне правду… — одними губами проговорил оборотень, но его услышали. Непременно услышали. Сайно ощутил его улыбку, не видя даже лица.       — Ты теперь свободен от чар. А вот это… — он показал на бумагу, что лежала на столе. Сайно сел в кровати, узнавая багровую кляксу внизу, — легко потеряет действительность в любой момент. Ты можешь остаться ещё и разобраться, чего ты хочешь в дальнейшем.       — Я хочу быть с тобой.       Эти слова соскочили с уст сами, не спросив разрешения и не раздумав и секунды. Просто мысль сама о том, чтобы уйти отсюда, показалась ему ужасающей и дикой.       Возможно, он просто привык к неизменности жизни, и хотел её такой оставить.       А его спаситель и избавитель молча обернулся, глядя недоверчиво в глаза. Считывая намерение. Он хотел найти искреннее и личное желание на дне алых очей. И он его нашёл в новом, живом блеске.       В зарождающейся заново душе.       — Я хочу остаться. Ты хороший человек, не обременённый грехами и злыми делами. Ты избавляешь людей от боли, а не несёшь её… — руки, что знали влагу крови, немного дрогнули, желая привыкнуть только к прохладе бальзамов, — это меня восхищает. Возможно, ты желал для меня большей судьбы… Чтобы я увидел мир, перезнакомился с множеством других людей и увидел альтернативы… — маг подошёл ближе, садясь на кровать возле оборотня. Тот не отводил взора. Смотрел на равных, как его и приучали, — но я хочу непременно помогать тебе. Прошу, позволь остаться.       — Конечно позволю. Оставайся, — бархатно ответил Тигнари, беря сухую, замученную песками ладонь в свою, сжимая и сообщая таинственные магические силы, от которых на душе стало в разы спокойнее, — но пока отдыхай. Завтра у нас будет долгий день.       Сайно охотно прикрыл глаза, глядя сонливо из-под белых ресниц на лунный лик, что провожал его в царство снов, более мирное и спокойное. И верил без сомнений, что этот союз принесёт добрые воспоминания.