Пекло

      Сквозь плотно задёрнутые шторы в комнату пытается прорваться солнечный свет. Он хочет всполошить пыль, отразится в зеркале и осесть на кровать рядом со спящим человеком. Прожечь дыру в матрасе или притвориться тёплым одеялом. Добраться мягкими пальцами до лица парня и шутливо посветить в закрытые глаза с намерением выжечь. Но шторы мешают. Остаётся только тянуть свои руки к недалеко стоящему рабочему столу, пытаясь зацепиться хотя бы за уголок.       Бежевые обои, в некоторых местах изрисованые мелками и карандашами, тихо следят за жалкими попытками света пробраться в комнату. Возле окна молча наблюдают стол с книжным шкафом, стоящие друг напротив друга. Последний устало вздыхает, храня на своих полках недочитанные книги, комиксы и огромный слой пыли.       Рядом с хранителем книг стоит его брат-близнец гардероб, в котором висят рубашки, оставленные на учебный год, футболки и пара вещей, которые кто-то отдал, но которые так и не нашлось повода надеть. В выдвижных ящиках спрятались носки, шорты, кофты, брюки и джинсы, что всё ждут, когда их погладят после стирки. Доска для глажки стоит как раз у стены напротив и никогда не убирается. Нет надобности постоянно таскать её на балкон, а потом доставать её оттуда. Зря только силы и время тратить.       Около гардероба стоит маленькая тумбочка, что верно и предано хранит на себе очки, жмётся боком к кровати, и скуляще поскрипывает дверцей, со временем переставшей закрываться до конца. Хозяин квартиры иногда думает, что будь прикроватная коробочка живой зверушкой, а не деревяшкой, она была бы маленьким коричневым пуделем с виляющим хвостиком. А книжный шкаф старым ворчливым дедом лет 70-ти. Он бы читал газеты за завтраком и курил трубку. Носил бы усы, вязаный жилет или свитер, очки с толстыми линзами, и какую-нибудь старую кожаную фуражку. А вот гардероб усов бы не носил, желая выглядить более молодым, чем его брат-близнец. Кожаным кепкам предпочитал бы иностранные шляпы, похожие на ковбойские. Одежду бы сочетал крайне странно, полагаясь на своё отсутвующее чувство стиля, и утверждая, что пройдёт немного времени и это станет модно. Был бы кем-то вроде местного сумасшедшего. К нему в подружки могла бы спокойно навязаться болтушка гладильная доска. Женщина лет 30-ти. Носила бы что-то пёстрое и вызывающее. А свои светло-русые волосы завивала на полежавших в кипятке бигуди. Цвет помады предпочитала бы красный. Стол мог бы пойти ей в пару. Как супруги они отлично смотрелись. Она, активная и энергичная болтушка и сплетница, гуляющая с мистером гардеробом по магазинам. И он, стол, уверенный в себе и спокойный, но вечно уставший, разбирающийся с бумажной волокитой на работе и читающий по утрам газету вместе с господином книжным шкафом. Из одежды носил бы что-то класическое. Красивая получилась бы семья. Два деда, муж с женой и собачка. Но чего-то не хватает. Может детей? Какого-нибудь клишированного подростка.       Самым новым предметом мебели в комнате была кровать, что стоит вдоль стены, увешанной несколькими плакатами с супергероями из комиксов, и упирается ножкой в дверной косяк. Куплена примерно полгода назад. Может, она была бы приёмной? Её удочерили, и она пока только осваивается в новой обстановке. Подросток, что не может до конца открыться взрослым, держит всё в себе, много сидит в телефоне или забирается под одеяло, чтобы побыть одной. Верным другом скорее всего выберет собачку-тумбочку. Но, когда её зовут на ужин, и она приходит на кухню к шумному столу, она будет чувствовать себя своей. Даже, если все эти люди друг другу чужие.       Антон множество раз пытался нарисовать семейное фото выдуманной семьи, но каждый раз что-то не получалось. Самым ужасным ощущалось то, что Петров не чувствовал себя в этой семье своим. Хотя живёт в этой квартире уже год, да и до этого часто приезжал сюда к бабушке, пока та не уехала жить в деревню. В общем не чужие люди. Но вроде как и не люди. Как предметы, они ему родны с самого детства. Но как люди - нет. Художник чувствовал, что не вписывался. Кем бы он был? Каким-то левым парнем, непонятно откуда взявшимся. Каждый в этой семье с кем-то связан и нашёл себе друга. У книжного шкафа есть брат гардероб, которого он недолюбливает, но всё равно ценит, и друг рабочий стол. У гладильной доски есть супруг стол и друг гардероб. Даже у кровати есть так называемые "родители", двое "дедушек" и лучший друг собачка-тумбочка. А Антон? У него здесь никого нет. И от этого до безумного странно. Быть чужим в своей квартире, в которой он знает каждый угол, каждую пылинку, и каждую трещинку.       Когда Антон просыпается, то замечает, что в комнате душно и жарко. Одежда, как и волосы, неприятно липнут к коже. Он вытирает пот со лба и сбрасывает тонкое покрывало. Полежав ещё с минуту понимает, что не слышит звон будильника, который должен был его разбудить. Найдя на тумбочке очки и телефон, парень попытался узнать время. Но экран не загорелся. До юноши быстро доходит, что мобильник разряжен. Тяжело вздохнув и сев в постели, он осматривает комнату, бросая взгляд на зашторенное окно. Подходить к нему и резать глаза солнечным светом нет никакого желания.       Поднявшись и пройдя к рабочему столу, Антон смотрит на электронные часы и ужасается. Проспал. Он бежит в душ, прикидывая, есть ли у него время на поесть, надевает приготовленные со вчерашнего вечера вещи и хватает не до конца зарядившийся телефон. Есть он перехотел, а потому впрыгивает в кроссовки и, закрыв квартиру и тамбур, бежит по лестнице, не дожидаясь лифта.       Сегодня день города. Юбилей. Городу 400 лет. Парень договорился погулять вместе с сестрой. Послушать речь мэра, посмотреть, как запускают салюты, пройтись по ярмарке, сходить в какой-то магазин за приглянувшимся ей платьем, покататься в парке аттракционов, поесть сахарной ваты или карамельного попкорна, и, если они быстро закончат, то зайти в книжный и посмотреть новинки.       Мероприятие по празднованию должно было начаться в 11 и идти 2 часа. Речь мэра, губернатора, какой-то приглашенной знаменитости, награждение каких-то неизвестных взрослых и детей, участвовавших в каких-то конкурсах, олимпиадах и прочем, марш юноармейцев, выступления с танцами и песнями от каких-то творческих студий, и, конечно же, салют. Учитывая, что сейчас 2 часа дня, всё уже наверняка закончилось.       «Есть ли смысл бежать, если все уже разошлись?» – жар от нагретого асфальта обвалакивал открытые голени, руки и щёки, заставляя тело покрываться испариной. Из-за тёплого тяжёлого воздуха дышать становилось труднее, поэтому бег пришлось сменить на быстрый шаг. «Оля наверно обидится. Надует щёки и не будет со мной разговаривать. Надо будет купить ей чего-нибудь. Может мороженого? Или лимонада? А то сегодня как-то уж очень жарко».       Выйдя на главную улицу ведущую к администрации, Петров подметил, что дорожное движение до сих пор не возобновили, а народу очень даже много.       Но что-то было не так. Антон чувствовал, но не понимал, что именно его настораживает и заставляет напрячься.       Вся улица и площадь перед администрацией заполнена людьми. Где-то среди них должна быть Оля. Она маленькая, так что постарается протиснуться поближе. Пробираясь сквозь толпу, юноша рассыпался в извинениях, ища глазами белую макушку. Но находил лишь чужие лица. Вот пожилая пара стоит, держа друг друга под локти. Вот молодая семья с ребёнком в коляске. А вот группа подростков, скучковавшихся около площадки для выступлений. Сестра же нашлась в самом центре столпотворения, и тогда Антон смог наконец-таки выдохнуть. — Прости, я проспал. Ты заждалась? – но девочка даже бровью не повела, неотрывно смотря в сторону сцены. Приняв игнор за обиду, парень тяжело вздохнул, — Оль, я правда не хотел, телефон разрядился и будильник не сработал. Ты не обижаешься? – но младшая Петрова молчит.       Все молчат.       Так тихо.       Лишь тёплый ветер перебирает листья деревьев. Они шелестят о чём-то своём, запретном, с таким осуждением и сочувствием шепчут Антоново имя, что на затылке ничинают шевелиться волосы от страха и ужаса. От чувства, что, кажется, время остановилось. Что люди, будто не живые вовсе, стоят и бездумно смотрят в одном направлении.       Вот что смущало Антона! Тишина. Абсолютная тишина. Главная улица – центр города и площадь перед администрацией, заполнены людьми, которые молчат. — Оля? – парень едва касается её плеча, как та поворачивает к нему голову, заставляя отшатнуться. Посеревшие радужки глаз безэмоционально смотрят на брата. Они больше не зелёные. И зрачок больше не чёрный, а помутневший, как вода после белил. Сестра его не узнаёт. В её глазах нет ничего, что могло бы его узнать. Никакого самоосознания. Ни намёка на разум. Абсолютно бездушные глаза.       Вслед за девочкой начинают оборачивается стоящие рядом люди. С такими же побелевшими, мёртвыми глазами. Все они смотрят на Антона одновременно с безразличием и таким интересом, будто пытаются понять, что он такое. Они почему-то сразу отличают его от себя и понимают, что он не такой как они, другой – чужой. Мороз пробегает по коже. В толпе становится душно и парень, задыхаясь, начинает судорожно крутить головой, словно загнанный зверь под прицелом снайперской винтовки пытается понять, откуда ждать выстрела. Ноги подкашиваются от ужаса, и Антона накрывает одна, единственно верная мысль.       «Беги!»       Бросая последний взгляд на сестру, он разворачивается и, на негнущихся ногах, начинает выбираться из толпы. Образуется давка. Чужие горячие пальцы хватают его за футболку, вцепляются намертво в шорты и тянут обратно, в глубь, к себе. Ворот давит на горло, но страх неизвестного оказывается сильнее. Петляя между людьми, Петров вырывается наружу, к своему счастью подмечая, что никто его не держит. Но все собравшиеся на главной улице смотрят на него и только на него. По телу ползут неприятные мурашки, а волосы встают дыбом, когда в голове начинает неустанно повторяться одна и та же просьба.       «Не смотрите на меня».       Судорожно бегающий взгляд мечется по толпе, пытаясь, и вместе с тем боясь, заглядывать в лица. И всё это сопровождается оглушительной тишиной, что давит на мозг, заставляя задуматься «А не сошёл ли я с ума?».       Когда ближайший человек делает шаг в сторону Антона, тот зашуганно переводит взгляд в сторону звука, нераздумывая срывается с места и бежит в сторону своего дома, не оглядываясь. Потому что оглядываться правда страшно. Ему кажется, что он слышит звуки погони, как топот чужих ног приближается, нагоняет его. Ему мерещится чужое дыхание за спиной, над самым ухом, и Антон ускоряется, зажмуривая глаза до цветных кругов. Сейчас нагретый асфальт и тёплый воздух ничто в стравнении с бегущим по телу адреналином. Мимо аптек, пустых дворов и многоэтажных домов парень бежит к своему подъезду, попутно шаря в корманах шорт, в страхе, что из-за своего невезения потерял ключи, пока бежал домой, или, того хуже, в толпе белоглазых. Когда от приложенного чипа раздаётся мелодичное пиликанье, Антон взлетает по лестнице на седьмой этаж. Трясущимися руками не с первого раза попадает в замочную скважину, и, оказавшись в тамбуре, а после уже и в квартире, спокойно выдыхает.       Дрожащие ноги тут же подводят, заставляя осесть на пол. Теперь Антон слышит, как шумит в ушах кровь, как стучит его пульс, как хрепит его горло при каждом вздохе, и как тихо на улице.       Парень поднимает глаза на зашторенное окно и замечает, желающий пробраться в комнату, рыжий свет заходящего светила. Как странно. Достав из шорт телефон, Антон сверяется со временем. 15:22. Он хмурит брови. С каких пор закаты в июне начинаются днём? Ведь если вспомнить, когда Антон проснулся, солнце уже садилось. На трясущихся ногах он подходит к занавескам и одёргивает их в сторону, сразу же жалея о содеянном.       На горизонте застывшее золотое солнце окрашивает небо и город в янтарные цвета. А там, внизу, толпы собравшихся людей устремляют вгляды в сторону заходящей звезды. Когда кто-то в толпе начинает шевелиться, Антон шарахается от окна и резко задёргивает шторы. Его могли увидеть. «Лишь бы не заметили». Выглядывать обратно на улицу и проверять Петров не решился. Не нашёл в себе смелости. Он застыл, пытаясь переварить кашу из мыслей. «Что это было?»

«Что произошло?»

«Как это случилось?»

«Может я сплю?»

«Что теперь делать?»

«Где искать помощь?»

«Это болезнь?»

«Это вирус?»

«Начался конец света?»

«Остался ли кто-то ещё?»

«Или я совсем один?»

      Слова отразились эхом в черепной коробке, будто давая ответ. «Совсем один». В этой тишине. Звенящей и давящей, удушающей и оглушающей, пугающе мёртвой, гробовой. Теперь она везде. В квартире. На улице. Даже в голове абсолютная тишина.       Осев прям там, под окном, и прижавшись спиной к холодной батарее, Антон зарылся пальцами в волосы, сжал пряди и потянул. Больно. Значит не сон. Что ж. Одним вопросом меньше. Осталось всего нечего.       Первое: Найти разумных людей.       Второе: Понять, что им теперь делать.       И третье: Не сойти с ума.