please, don't go.

      Они знали что не смогут долго жить.       Казалось бы, жизнь — это та вещь, на которую каждый имеет право. Каждый сорняк, каждый паразит, каждый зверёк. Каждый человек.       Долгая жизнь, однако, — это совсем другой разговор.       Долгая, счастливая — ну или хотя бы просто нормальная — жизнь казалась несмешной шуткой, ложным обещанием, которое никто и не собирался исполнять. Дожить до совершеннолетия никогда не было целью, дожить до завтрашнего дня стало наивной, глупой мечтой.       Настолько глупой, что в какой-то момент ты перестаешь не то чтобы верить; ты перестаёшь хотеть, чтобы она исполнилась.       А она исполняется. Снова и снова. Очередная несмешная шутка, очередной убийственный парадокс судьбы.       Ты так долго желаешь чего-то искренне, всем сердцем, всем человеческим, что у тебя есть — но в ответ получаешь лишь то, от чего ты давно отказался, задвинув в дальний ящик и притворившись, что оно тебе даже не принадлежит.       В общем, несмотря на почти дикое и точно нечеловеческое стремление к выживанию, Кевин, Эндрю и Нил давно отказались от своего желания жить.       Но они никогда не были любимцами судьбы. Спустя годы крови, годы боли, годы бессмысленной мольбы, страха и беззащитной злости; спустя миллиарды “не надо”, миллионы “пожалуйста” и бесчетное количество “можно это уже кончится” у них была та жизнь, которую большинство имело просто автоматически. Та жизнь, в которой первый вздох с утра не радость, не благословение давно отвернувшихся богов, а всего лишь условие, данное каждому.       Условие: ты просыпаешься утром, дышишь без осложнений, перед тобой целый мир, море возможностей, которые не нужно проверять на предмет смертельности.       И когда перед тобой бескрайний океан, который простирается дальше гонизонта, в какую сторону ты бы не посмотрел, ты легко можешь забыть, что где-то там все еще существует суша. И даже если ты думаешь, что этого никогда не произойдет, двигаясь вперед, ты все равно рано или поздно настигнешь ее.       Не то чтобы оставшиеся травма, паранойя, тревога и долг семье Морияма позволяли Кевину, Эндрю и Нилу забыть о суше. Просто в какой-то момент помнить о существовании суши и знать о ней стали абсолютно разными вещами.       А они не знали. Примерно до того момента, как один из особо агрессивных соперников на Олимпиаде решил забрать у Нила мяч жесткой проверкой, матч был остановлен, а сам Нил под вой возмущающихся фанатов и крики фотоаппаратов папарацци был окружен всеми медиками на корте.       Мгновенная смерть.       Кевин только успел удивиться, что тот игрок использовал такой прием только сейчас. Все-таки он был раза в два выше и тяжелее Нила.       Возможно, в состоянии Кевина была виновата его многолетняя тревога. Назойливое чувство осознания чего-то грядущего — чего-то страшного, чего-то непобедимого, чего-то смертельного для мира и самого Кевина в частности, — не очень помогало жить обычную жизнь, которая теперь была ему дана. Возможно, именно из-за того, что Кевин научился практически насильно затыкать этот постоянно паникующий голос, он не мог паниковать сейчас.       Что-то слишком злое и гнилое в нем шептало: ”Ты же знал, что это случится, почему ты так удивляешься, так и должно быть.”       Если бы эти слова шептал кто-то извне, кто-то не в голове Кевина, то он бы не побоялся нарушить каждое спортивное правило, чтобы уничтожить этого человека.       Но он не мог. Поэтому просто подчинялся. Не удивлялся и совсем немного не дышал.       Нила увозили быстро и с помощью всей охраны, что была на корте. Их главный тренер взял на себя весь натиск уже встревоженных фанатов и галдящих репортеров, отвлекая их внимание и позволяя медикам делать свою работу.       Не лечить.       Больше нечего лечить, больше нечего лечить, больше нечего лечить.       Кевин не успел снять шлем, а Нила уже не было на корте. Кевин не успел снять шлем, а Эндрю уже пытался пробиться сквозь толпу, чтобы отправиться за скорой.       Интересно, они включали мигалки? Им ведь больше нет смысла торопиться за помощью.       Возможно, Кевину просто нужно было отмереть. И снять шлем.       Но когда он открыл глаза, корт уже был полупустым. Он не мог пошевелить рукой — что-то сжимало его плечо. Не ограничивая, но дополнительный вес казался последней каплей для загнанного сознания. Может, это была совесть? Может, он все-таки сможет поразиться?       Нет. Всего лишь сокомандник.       Джеймс Дэвенпорт, подсказывает ему больной мозг. Полузащитник. Пять футов, черт тебя дери, и девять дюймов.       Он сжимает плечо Кевина, и внезапно тишина кончается. Отрешенно Кевин понимает, что, наверное, сейчас самый тихий момент за последние полчаса, но этого понимания недостаточно для того, чтобы не дернуться, словно рука Дэвенпорта — раскаленный уголь.       Чужое “мне жаль” слишком болезненно. Оно заглушено туманом в голове. Оно громче любого крика. Оно забивает гвозди в гроб, о котором Кевин даже не подозревал.       Ему нужно было уйти с корта. Матч завершен, нужно уйти с корта, нужно сходить в душ, нужно переодеться. Это рутина, почти такая же, как и пробуждение по утрам. Но все равно Кевин не может двинуться – слишком громко, слишком людно, слишком, слишком, слишком, – не может начать делать хоть что-то…       Нужно найти Эндрю.       Кевин смог сделать шаг.       Для протокола, он идет в душ. Он тратит меньше пяти минут, не чувствует прикосновений собственных пальцев. Он переодевается и складывает форму, игнорирует очередную тишину – давящую, липкую, – игнорирует сожалеющие взгляды сокомандников. Он даже дышит тихо, будто один достаточно громкий вздох разорвет вселенную на миллионы осколков.       Что-то в груди Кевина разбивается.       Нил умер.       Прямо здесь, прямо на корте, просто играя в экси. Исполняя мечту всей его украденной, еле приобретенной жизни.       Возможно, дыхание Кевина кажется настолько тихим лишь потому, что он не дышит.       Ему нужно, ему нужно, ему нужно…       Рука на плече. Нет, ему нужна рука на шее. Может, тогда он наконец задохнется?       Нет, ему нужна рука Эндрю на шее. Тогда он наконец сможет дышать.       Почему все держат его за плечи? Ему и так тяжело нести бремя осознания. Настолько, что оно вываливается из рук, выскальзывает меж пальцами и бьется, бьется, бьется.       Лучше бы билось сердце Нила.       – Езжай домой, Кев, – голос капитана сборной. Он пустой, скрипящий, будто капитан еле позволил себе сказать что-то. – Позаботься о Миньярде. Мне жаль.       Мне жаль, мне жаль, мне жаль.       Позаботься, позаботься, позаботься.       А кто позаботится обо мне?       Почему никто не позаботился о Ниле?       Нил, Нил, Нил.       Всхлип. Снова что-то бьется. Возможно, это просто капнула слеза.       Нельзя плакать, нельзя плакать, нельзя плакать. Хозяин будет…       – Езжай, Кев.       … злиться. Поэтому надо слушаться сейчас. Наказание может стать хуже.       Он очнулся только на парковке. Он не может поехать домой, они приехали сюда вместе. Где Эндрю?       Они все равно не уедут втроем.       Эндрю, кажется, раздавливает гудок на руле в щепки, и Кевин вовремя перестает думать. Он оборачивается на звук, находит припаркованную Мазерати и встречается взглядом с Эндрю.       Он честно на секунду удивляется, что тот не вцепился зубами в машину скорой помощи и не уехал за Нилом. Это же было так привычно для Эндрю – уничтожать людей, миры, себя, лишь бы угнаться и выхватить Нила из лап судьбы. Безрассудно, безумно, настолько бешено, что любое дикое животное, стремящееся к собственному выживанию, может позавидовать.       И сейчас Эндрю был здесь. Не с Нилом. Возможно, Кевин правда слишком много думал, потому что ему потребовался еще один раздраженно истошный гудок, чтобы окончательно отмереть и направиться к Эндрю.       А Эндрю даже не повернулся, когда Кевин открыл переднюю дверь со стороны пассажира. Обычно говорят, что в таких случаях тишина гнетущая, но Кевину хотелось только вывернуть собственные внутренности наружу. И проблеваться. Может, тогда из него выйдет весь темно-кровавый, прогнивший бардак.       – Они не пустили меня в скорую, – Эндрю отвечает на вопрос, который Кевин боялся задать даже в собственных мыслях.       – Придурки, – не очень искренне, но так голос Кевина хотя бы не дрожит.       – Нет, – выдох, а на лице даже нет поражения. Смирение.       Кевину так некомфортно от того, что жизнь слишком стремительно меняется. Почему Эндрю не борется, почему он смирился?       – Мне уже нечего возвращать.       Некого. Кевин не исправляет.       – В Балтиморе ты так не думал.       Резко, ядовито, болезненно. Эндрю лишь усмехается. В его усмешке, впрочем, ни грамма веселья.       – В Балтиморе он оставил нам свою клюшку, – он звучит почти так же нездорово, как несколько лет назад, на таблетках, – Он показал нам, что жив.       А сегодня клюшка до последнего была у Нила в руках. До того, как мертвые руки перестала заботить главная страсть их некогда живого хозяина.       Эндрю не сказал, но Кевин все равно услышал это слишком громко. Ему не нужно было отвечать.       Домой они поехали вдвоем.

***

      Люди привыкли изображать мир после трагедии тихим, мрачным, почти черно-белым. Кевин и Эндрю были готовы к всепоглощающей тишине, к ночи, к непрекращающемуся дождю и, может быть, даже грозе по приезде домой.       Почему-то фильмы и книги склонны врать. Когда они приехали домой, квартира оставалась такой же светлой, такой же обжитой, такой же родной, как и несколько часов назад. На вешалках так же вразнобой висела их одежда, грозясь упасть. На полке для обуви все еще теснились побитые жизнью кеды рядом с тяжелыми ботинками.       Как назло, день оказался приятным. Единственное окно на кухне выходило как раз на солнечную сторону; добрая половина квартиры была залита мягкими полосками света. На барной стойке стояла недопитая чашка кофе.       Утром они опаздывали, потому что Кевин лишний раз отложил будильник.       Сейчас он готов не спать хоть всю жизнь, лишь бы вернуть эти пятнадцать минут с Нилом.       Кевин задыхался в который раз за день, когда раздался звонок.       Это оказался телефон Эндрю. Он поднял трубку почти отчаянно, хотя почти тут же расслабился – не облегченно, а словно все кости в его теле за секунду испарились. Он стоял все так же ровно, все так же внимательно слушал собеседника, но взгляд устремился в пустоту.       – Нет, – Эндрю в конце концов выдает строго, твердо. Кевин даже не слышит комка в его горле.       Эндрю раздражен, это видно: он не смотрит никуда конкретно, слишком сильно сжимает челюсти и хмурит брови. Кевин хочет помочь – он привык помогать Эндрю с кошмарами, привык поддерживать его столько, сколько ему понадобится, но сейчас понимает, что даже не знает, как пошевелиться.       Это правда реально?       Кевин надеется на звонок от ФБР. Надеется, что сына Мясника снова нашли в полумертвом состоянии в каком-то подвале. Потому что полумертвый Нил – это, фактически, полуживой Нил.       Не время быть оптимистом.       Кевин хмыкает. Выходит неловко, заглушено собственным комом в горле.       Эндрю поднимает на него глаза. В них ничего нет.       – Я пойду в спальню.       Кевин просто надеется, что сделал правильный выбор; что Эндрю стоит побыть одному сейчас, чтобы в его глазах появилось хоть что-то.       Оказывается, они так и не заправили постель. Кевин чувствует себя неловко в своем же доме – ну не глупо ли? Его руки дрожат, ком в горле только увеличивается, но слез нет, так что он просто находит уголки одеяла и заправляет постель.       Вообще-то, он делал это вчера. Сегодня должна была быть очередь Нила.       Внутренности снова просятся наружу.       Стоит ли им поменять кровать? Им больше не нужна такая большая, да?       Они больше не смогут спать втроем.       Кевин возвращается на кухню.       Возможно, он все-таки был прав: Эндрю отмер, подошел к кухонному гарнитуру и уперся в него руками. В отличие от Кевина, он не дрожал.       Кевин даже не верил, что может сделать правильный выбор без Нила.       Его голова кружилась, но не от роя мыслей. Наоборот, внутри все было слишком тихо; снаружи, наоборот, было неправильно громко. С улицы слышались отзвуки чужих счастливых разговоров, лай возбужденной собаки, пение птиц. Где-то закричал ребенок, за ним послышался смех еще нескольких детей. Мимо проезжали машины на полной разрешенной скорости.       Мир не затих и не остановился, но Эндрю не шевелился и никак не реагировал на его возвращение. Для Кевина это было равноценным.       – Можно подойти? – Кевин аккуратен, особенно аккуратен. Он не может позволить себе облажаться даже в пылу эмоций. Может, дело было в том, что пыла не было – в груди лишь что-то дотлевало. Возможно, его сердце.       И внутренности. Внутренности все еще просились наружу.       А Эндрю молчал. И все еще не шевелился. Кевин не подходил.       – Умер, – наконец задушенно произносит Эндрю. Он все еще не поворачивается к Кевину лицом, но атмосфера на кухне тяжелеет, несмотря на мягкое солнце, – да?       Кевин просто надеется, что Эндрю не плачет. Он не сможет выдержать плачущего Эндрю, не сейчас, не тогда, когда он не знает, куда деть себя и все, что происходит вокруг. Он просто хочет уйти, хочет вернуться всего лишь на пару часов назад, он что, так многого просит?       Кевин понимает стремление Нила сбежать.       Сердце все еще тлеет. Внутренности все еще гниют.       – Да.       И Кевин слышит всхлип, хотя он давно уже не дышал.

***

      Несмотря на то, что большую часть жизни Кевина учили жить вдвоем с кем-то, жить вдвоем с Эндрю оказалось слишком сложно. Дело было ни в ком из них, на самом деле – просто они настолько привыкли к тому, что их трое, что им недоставало чего-то, даже когда они остались вдвоем.       Казалось бы, они не были одиноки. Они были друг у друга.       Но Кевин не мог не чувствовать, что они потеряли что-то необходимое, что-то жизненно-важное.       Партнера на всю жизнь.       Возможно, Кевин мог продолжать дышать, потому что однажды он уже потерял Рико. Он честно не хотел, не хотел сравнивать Нила с ним, что его гнилые внутренности так и не выбрались наружу, так что он просто не мог остановить нездоровые размышления.       Он уже терял что-то жизненно-важное. И его спас Эндрю.       История повторяется, не так ли?       Но только сейчас Эндрю не смог его спасти. Ему самому нужна была помощь.       Он увеличил походы к психотерапевту. Говорил намного меньше, чем раньше; по сравнению с медикаментозными смехом и здоровыми и забавными комментариями, сейчас Эндрю по-настоящему затих.       Они так и не поменяли кровать. На стороне Нила не спали даже кошки.       Несмотря на экси, прессу, попытки поддержки друзей, жизнь словно остановилась.       Кевин не мог вспомнить, когда Эндрю последний раз целовал его. Он не винил его, на самом деле – каждый раз, когда он сам начинал задумываться о поцелуях, он вспоминал шершавые, обкусанные губы Нила. Гниющие внутренности тихо надеялись, чтобы воспоминания о нем сгнили вместе с ними.       Честно, Кевин боялся думать о том, как Эндрю было тяжело. Он знал, что Эндрю не может просто забыть.       Просыпался ли сейчас Эндрю от все тех же кошмаров, или в них начали появляться рыжеватые волосы, неровная от шрамов кожа и кривая усмешка?       Кевин не знал, что делать. Ни одно его решение, ни одна его попытка помочь Эндрю не казались правильными. Спустя несколько месяцев тот перестал ходить в зал, еще спустя месяц – на тренировки. Кевин не мог его осуждать.       Вскоре Эндрю выгнали из команды. В тот день Кевин мог только спросить короткое, но слишком емкое:       – Почему? – и, на самом деле, совсем не ждать ответа.       Но он его получил.       – Я не мог сделать это сам, – и хриплым от долгого молчания голосом он продолжил: – Это важно для тебя.       Было важно, хотел сказать Кевин.       Ты важнее, хотел сказать Кевин.       Он ничего не сказал.       Кевин так сильно жалел о своем молчании. Так же сильно, как жалел о непроведенных с Нилом жалких пятнадцати минутах утром.       Потому что спустя всего двенадцать дней Эндрю Миньярд убил себя в собственном доме. А внутренности Кевина окончательно сгнили.       Впервые за всю свою жизнь, Кевин остался абсолютно один.       Пока скорая не увезла тело Эндрю, Кевин даже не думал кому-то звонить. Кому-то рассказать. Он же остался совсем один, кому он может рассказать?       Слишком долго он не мог даже поднять руки, чтобы взять телефон с барной стойки. В голове было пусто, в ушах звенела сирена машины скорой помощи, а на улице, как назло, снова раздавались чужие голоса.       Почему судьба не дает Кевину просто пережить свое горе? Она его настолько сильно ненавидит?       В конце концов, он звонит отцу. Он не думал, что в нем осталось хоть что-то: вся жизнь покинула его тело, когда он увидел кровь на руках Эндрю и украденный с кухни нож.       Последний месяц Кевин, вообще-то, не давал ему готовить. Он слишком боялся, что Эндрю с собой что-то сделает.       Но когда он слышит свое имя, прошептанное через хрипящий динамик телефона, ком в горле Кевина наконец взорвался. Он бормотал всякую чушь, задыхался в слезах, и, наверное, Ваймак даже не сразу понял, что произошло – Кевин просто не мог объяснить.       Под конец разговора его голова болела, а кожу щек стягивала высыхающая влага.       Сгнившие внутренности шептали о предательстве, почему Эндрю оставил его одного, а Кевин лишь думал о несправедливости.       Он, Эндрю и Нил всегда были одним целым. Почему судьба в последних раз встала на их сторону, почему она позволила им уйти, почему она позволила им отдохнуть?       Почему Кевин должен был справляться с последствиями?