Я все ещё говорю с тобой

      Я иногда оглядываюсь назад, думая, что прошел так много, и всегда замечаю, то «много» — на самом деле длиной с кошачий хвост. С очень черный кошачий хвост, который расплывается, как чернила, в темноте кромешной ночи. Мне всего двадцать, я и половины положенного не прожил, и семья повторяет, мне, мол, ещё жить и жить, я зелен и молод, как новорожденный младенец, и не мне, знаете ли, судить о прошлом, будущем, особенно о настоящем. Я, верно, по их мнению должен сам себя убедить в том, что путь не черный, а белый, и виден он как облачные тропы в полуденном небе. Но если я должен себе врать, не значит ли это, что мне видна вся правда, вся истина пусть даже короткого жизненного пути, и если так, не являюсь ли я достойным наконец судить?       На самом деле я не с этого хотел начать. Мои рассуждения появились из ночи, мрака, окутавшего двор моего дома: тогда тьма легла на каждую травиночку, на каждый красный и сиреневый лепесток маминых растений, и скрыл под собою и тропинку, и гараж, и дорогу, ведущую с участка. Уличный фонарь не зажегся. Белый свет не вспыхнул посреди ночи и не разрезал её черные крылья. Я стоял на балконе, периодически кашляя — ветра не было, напротив, даже когда солнце закатилось за горизонт, жар из земли и воздуха никуда не ушел, а продолжил выдавливать из кожи пот. Это я так, простудился под кондиционером. В лесной чаще переговаривались птицы, издалека, со стороны дороги, доносился визг машин — дачники в поздний час мчались в надежде не попасть в субботние пробки. Мир виделся спокойным, непоколебимым… неподвижным.       Тогда я подумал, что мой жизненный путь точно такой же. Он как-то, чего мы не видим в ночи, если фонарь не работает и на небе не зажигается ни луна, ни звезды. Пару лет назад я бы решил, будто романтизирую, как любой писатель, ищу трагедию и загадку внутри своего прошлого, однако в свете последних событий стал понимать: это куда вернее описывает мое «я», нежели кто мог предположить. И что-то мне подсказывало, не я один бродил в бесконечной ночи, не видя, куда иду, и не я один оборачивался и видел за собой тьму. Трудно иначе воспринимать жизнь, когда вокруг тебя в течении столького времени террористы врываются в концертные залы и деловые центры и без разбору расстреливают людей, когда весь мир воюет с собою, когда больные ублюдки становятся народными героями и союзниками, а обычных ничем не примечательных людей собираются лечить потому что они целуются с людьми своего пола.       Трудно иначе воспринимать жизнь, когда сама жизнь сломалась на куски: огонь стал холодным, океаны вскипели, пёс, который был с тобой с самого детства, такой же естественный, словно живет у вас всех в кармане и существует отдельно от болезни и смерти, — вдруг умирает. Пёс… если подбирать слова, какими можно описать Боцмана, он был псом. Не собакой, не пёсиком, не псинкой, не «собакеном» и точно не кобелем. Пёс. Маленькое существо с душой самой большого пса на свете: тщедушное тельце, обтянутое тонкой кожей с серебристой от старости шерстью, однако с сердцем настоящего великана, бесстрашно бросающегося в бой. Я его по дурости называл «дурачком», «говнюком», но это не со злости, совсем нет — он ведь правда порой делал глупые и смешные вещи, которые приносили и ему, и всем вокруг сплошные проблемы. Когда дурость отходила, я давал волю ласке и называл его «братишкой» и «малышом», и поверьте — и то, и то ему подходило не меньше.       Я пишу эти строки четвертого июля, за два дня до годовщины его смерти, что, приближаясь, освежает в памяти то прошлое, где Боцман был ещё жив и уже очень стар. Последний его месяц. Последние дни. Когда он увядал, крохотными, но частыми шагами покидал нас, так хорошо делая вид будто все в порядке, что мы этого не понимали — мы продолжали верить в его бессмертие, я продолжал верить. Хочу посвятить их ему. Хочу показать ему: если ты не слышишь мои мысли, это не значит, что я не думаю о тебе. Я думаю и думал. Всегда. Каждый божий день мой разум так или иначе сталкивался с фактом твоей смерти, просто сейчас он словно заново это осознает, перезагружаясь из-за нагрузки, свалившейся на его изрядно потрёпанную операционную систему. Призрачные образы мыслей, что тише ветра и привычнее дыхания, превратились в резкие вспышки хтонического черного света, рвущего сердце на части: он стал вопить о том, что тебя почти год как нет, стал безостановочно сваливать на меня килотонны воспоминаний о том твоей тихой смерти и твоих тихих похоронах.       Моя дорога поросла сорняками тьмы из-за Боцмана, ведь именно гибель столь хрупкого милого существа, столь родного и привычного душе и глазу создания, столкнула меня со смертью лицом к лицу и превратила ранее нанесённые раны в смертельные ранения. Тот прошлый я сперва пытался осмыслить войну, затем смирялся с уходом девушки, безжалостно вырвавшей из меня половину сути, ближе к концу старался не удушиться из-за заваленных экзаменов. А потом я увидел тело Боцмана в вырытой отчимом яме, присыпал его горстью земли и, кажется, сошел с ума. И прошлое, и будущее стали черными.       Прошел год. Случилось ещё много ужасающих событий: их я описывал выше, и если вы не считали смысл, должно быть, мы с вами живем в разных мирах. Вся семья продолжает на меня давить после заваленных экзаменов, и теперь, когда я с горем пополам наконец все сдал, я должен в срочном порядке — будто все должно решиться со дня на день, — выбрать вуз и подать документы, хотя не знаю, какие документы подавать и где отрыть нужные. Я все ещё боюсь идеи поступления, как таковой: это сразу напомнит мне о собственной ничтожности, о когда-то реальных перспективах и сказочных надеждах. У меня был когда-то план, поступить в литературный институт имени Горького, и собирался я поступать туда не один. Все эти мечты рухнули, рухнули то ли от моей неуверенности, трусости, то ли потому что с человеком не повезло — не поддерживал в трудный час и бросил, едва понял, что мне дастся все тяжелее, нежели среднестатистическому молодому и здоровому человеку из богатенькой семьи. Те надежды рухнули. И остался только я.       И я все ещё остаюсь. Я да призрак моего пса. Нет, конечно, случилось и много хорошего — много такого, чего я в силу своего скверного характера не заслужил. Я не совсем остался один, я больше совсем не один, и призрак пришел только сейчас, ближе к годовщине смерти. Верно, жалеть себя жестоко по отношению к родным, в особенности жалеть себя в таком роде. У меня ведь появился кот, котенок, зовут Марсель — мама зовёт его помоечным, так как пришел он к нам откуда-то из мест, где жутко воняло и где он заслужил несколько язв желудка. Он не Боцман, он никогда им не будет, но он стал свежей кровью в нашей стае, состоящей из людей и животных, первым новичком после похорон нашего старичка. А ещё у меня появилась девушка.       Считаю, это важно обозначить отдельно, хотя текст, конечно, не о романтической любви — он о семейной любви, утонувшей в скорби, любви человека к брату своему меньшему. Однако я не могу не сказать о ней, своей Пташке, иначе оскорблю её, себя, оскорблю все, что нас с ней объединяет. Я пару раз описал здесь таинственную бывшую, поэтому Пташка имеет не только право, но и полноценное место в этом тексте учавствовать, ведь она и есть то хорошее, что случилось в этот период. Если часть моей сути когда-то вырвали прямо с кровавым мясом, то она заботливо наложила целебные травы на гниющее место и постепенно срастила ткани. Если я чувствовал себя ничтожеством из-за проблем с институтом, то рядом с ней я хочу верить, что теперь меня поддержат — не кинут, а помогут встать и объяснят, как мне, такому идиоту, быть. А ещё… еще только с ней я не хочу быть грубым и жестоким, язвительным и острым на язык. С ней я боюсь даже лишний раз вдохнуть: так страшно расстроить её, отвратить от себя. Она ведь такая мягкая, добрая, такая нежная, как роза, как те рыже-розовые розы, которые она мне сегодня прислала.       Если бы она приехала сюда, в деревню ***, она бы нашла меня у могилы, ведь мне не было бы необходимости объяснять, где я, и я бы мог не сдерживаться — я бы рассказывал ей о Боцмане, молчала бы она или спрашивала, ибо знаю — ей не все равно. Я бы доверил ей самый свой темный секрет: секрет не исчезающей скорби. Мама перестала скорбеть. Перестали скорбеть животные. Перестала скорбеть сестра. Лишь я все ещё умирал от боли и плакал от чувства потери.       Не волнуйся, милый читатель, я почти закончил. Осталось последнее. Я хочу пожелать своему Боцману мягких облаков и яркой радуги, по ту сторону которой он и ушел, виляя хвостиком. Надеюсь, даже спустя год тебе хорошо и ты не скучаешь по земле. Поверь, когда мертвый скучает по живым — это то же самое, что живому скучать по мертвому. Такую тоску невозможно исцелить, и кончится она лишь когда второй также отправится в последний путь.