Post mortem

Безмятежный. Он был такой безмятежный. Впервые за долгие годы Хёнджун перестал казаться нервным, суетным. Впервые за долгие годы он спал спокойно, не просыпаясь от малейшего шума или промелькнувшего сквозь полупрозрачную тюль обрывка света. Джуёна эта черта Хёнджуна раньше раздражала жутко. Однако сейчас он отдал бы всё на свете, лишь бы увидеть, как тот снова обгладывает свои ногти на руках, как трясёт ногой под столом во время ужина, как ковыряет кожу на облупившихся губах. Бледное лицо, бледная шея, бледные руки — всё, что открывалось взору, сливалось с такими же мертвенно-бледными простынями, которые уже давно потеряли свою белоснежность. Цвет их был приближен скорее к оголённым, очищенным от мяса костям. Хёнджун, в целом, выглядел так же. Одна. Сплошная. Безжизненная. Кость. Джуён с трудом узнавал его черты. Хотя, возможно, просто не хотел узнавать. Казалось, что перед Джуёном лежал вовсе не его Хёнджун — тот, что с вечно бегающими глазами, с россыпью грёз за пазухой, с верой в светлое будущее, с параноидальной боязнью настоящего. Нет. Его Хёнджун исчез, испарился вместе с ароматом травяного парфюма, пропал без вести. Он бросил Джуёна, оставив вместо себя недвижимую извращённую копию самого себя в качестве прощального розыгрыша. Гнусного. Подлого. Руки дрожаще потянулись к мертвецу — поправить воротник новёхонькой шёлковой рубашки. Они купили её Хёнджуну специально для поездки в Париж, которой, увы, теперь не суждено было состояться. Буквально через месяц они должны были вдвоём гулять по людным французским улочкам, пить игристые вина, танцевать под напевы уличных музыкантов, ходить на выставки именитых художников. Именно в Париже они мечтали сделать свои первые совместные фотографии. Одну на фоне Эйфелевой башни. Вторую — у великого Нотр-Дам-де-Пари. На память. Джуён и предполагать не смел, что что-то может пойти не так. Что его драгоценный возлюбленный однажды не сможет проснуться. Что скопленные деньги придётся потратить не на долгожданное путешествие, а на предстоящие похороны и на фотографию с безжизненным телом. Тот взгляд. Те глаза. Джуён никогда не смог бы стереть их из памяти. Они смотрели куда-то напротив, разглядывали опустошённым взглядом пустоту крашеных стен. На Джуёна те больше ни разу не взглянули. Ни влюблённо, ни радостно, ни злобно, ни грустно. Так же смотрели подвешенные на массивные крюки свиньи на дядиной скотобойне, в которой Джуёну когда-то давно приходилось помогать. Он до сих пор порой слышал предсмертные визги в кошмарных снах. Хорошо, что хоть Хёнджун ушёл тихо. Значит, не мучился. Пальцы ласково забрались в темноволосые кудри, аккуратно их укладывая. Одним движением руки Джуён убрал с бровей вечно спадающую чёлку. Он постоянно твердил Хёнджуну, что ему нужно наконец постричься. Однако тот, подлец, постоянно откладывал поход к парикмахеру до последнего. «Вот как отправимся в Париж, так и постригусь. А до тех пор, молю, не тревожь меня этими глупостями», — единственное, что слышал Джуён в ответ на свои просьбы. «Чтоб ты знал, Хёнджун. Коли твой дух не упокоится, он веками будет бродить обросшим и неухоженным. Надеюсь, ты доволен!», — невольно пронеслось в голове. Джуён на мгновенье почувствовал такую обиду, такое болезненное чувство несправедливости от того, что его словами нагло пренебрегали (а он хотел как лучше!), что захотелось тут же топнуть ногой и высказать все свои недовольства. Только вот кто бы теперь его услышал? Кто бы успокоил, обнял и нежно попросил бы прощения, даже не будучи виноватым? Хёнджуна рядом с ним больше не было. «Негодяй ты бессердечный, почему оставил меня так внезапно? Как я без тебя теперь буду?» Одному Богу было известно, почему Джуён продолжал разговаривать с Хёнджуном у себя в голове. Наверное, он делал это по привычке. Как когда постригся слишком коротко, но продолжал убирать срезанные пряди за ухо. Они тогда фантомно лезли в лицо, не на шутку раздражая. А Хёнджун сейчас, видимо, фантомно продолжал слушать бубнёж своего любимого. Как обычно молча. Только лишь услыхав тихий всхлип, Джуён понял, что плачет. Как бы он ни пытался, сдержаться ему не удалось. Если бы не присутствие постороннего человека, Джуён бы точно рухнул на кровать и предался громким рыданиям. Но единственное, что он мог позволить себе в этот момент — это достать платок из кармана пиджака и промокнуть им свои слёзы. — Вы в порядке, господин? — послышался взволнованный голос. Голова Джуёна резко обернулась, сталкиваясь взглядами с фотографом. Брови его выстроились так жалобно, а и без того пухловатые щёки так надулись, словно тот сам готов был вот-вот заплакать. Джуён в полной мере осознал, насколько жалко выглядел. Нельзя было позволять чужому человеку видеть его в таком состоянии. Встряхнувшись, Джуён сглотнул ком, образовавшийся в горле, и хриплым голосом произнёс одно-единственное слово: — Да. По лицу фотографа не было понятно, поверил ли он в столь очевидную ложь, но продолжать тему тот всё же не стал. — Вы готовы? — прозвучало слегка неловко. Разве можно было быть готовым к подобному? Наверное, нет. Джуён, однако, несмотря на разрывающую грудную клетку боль, вяло кивнул головой. Задерживать человека ему всё же не хотелось. — Да, мы почти готовы, секунду, — сложив платок втрое, Джуён засунул его обратно в пиджак. Наклонившись к кровати, он осторожно приподнял тяжёлую мёртвую голову и приставил подушку к чугунной спинке. В следующее мгновенье Хёнджун оказался уложенным полусидя, так, чтобы запечатлелось всё его лицо, а не одни лишь подбородок да торчащий нос. «Каким же всё-таки ты у меня был красивым. Бог с ними, с этими волосами, правда, вот я пристал! Я бы простил тебе даже длинную бороду, как у старика, честное слово, Хёнджун! Я бы всё тебе простил, лишь бы ты рядом был», — чуть не выпустив из себя новый поток слёз, Джуён слегка коснулся холодной щёки ладонью и тут же отстранился. Время. Он тянул время. Джуён схватился за деревянные ручки кресла и, слегка поморщившись от тяжести, передвинул его к кровати. Прямо впритык, чтобы сесть к Хёнджуну поближе. Тело, с кряхтением приземлившись на обитый тканью поролон, затряслось от волнения. Казалось бы, ничего страшного не должно было случиться. Это была всего лишь глупая фотография. Кусок бумажки. Бумажка — единственное, что останется от Хёнджуна после того, как его похоронят. Джуён нутром чуял, что сегодня его жизнь окончательно разрушится. Раскрошится, как молочные детские зубки. Нужно было улыбнуться. И сказать «Чиз». — Всё, — скромно произнёс Джуён, растянув уголки губ. То, на что хватило духу. — Хорошо. Насчёт три, — голова фотографа, мелькнув над камерой, скрылась за чёрной тканью. — Раз… Неожиданно в голову Джуёна забрела идея, которую он просто не мог не воплотить в жизнь. — Стойте! — тело его подпрыгнуло на месте, громко вскрикнув. Фотограф резко вздрогнул, а ноги его, кажись, на секунду тоже оторвались от земли. Он высунулся наружу. Волосы его были так сильно взъерошены, будто встретились с яростным ураганом. Зрелище представлялось столь забавным, что Джуён в обычное время точно бы посмеялся до колик в животе. В данный же момент ему было совсем не до смеха. — Что такое? — маленькие глаза фотографа округлились от удивления. Зрачки неуверенно упали на мёртвое тело. Сомнения в правильности последующих действий зажужжали у Джуёна голове, как приставучие мухи, но стойкое желание запечатлеть их с Хёнджуном душевную и физическую близость стояло превыше всех страхов. Подняв чужую руку с недвижимого живота, Джуён уложил её поближе к своему бедру. Глубоко вдохнув, он взял ладонь мертвеца в свою. Пальцы интуитивно сжались вокруг холодной плоти. — Давайте. Лицо фотографа странно растянулось. Щёки заметно раскраснелись, будто их осмелились пару раз ущипнуть. Пухлогубый рот раскрылся, однако ни единого звука он не извлёк. Парень лишь кивнул и снова скрылся за тканью. — Раз, два… — приглушённо звучал чужой голос. Даже сквозь ткань было слышно, насколько он красивый и бархатный. Этому юноше бы сказки ребятишкам на ночь читать, а не считать до трёх людям, убитым горем. «Какая же теперь твёрдая у тебя рука, Хёнджун», — последнее, что услышал Джуён в своей голове. — …три! После его ослепил яркий свет вспышки.