Демон

– А-Чэн, я люблю тебя, ты же знаешь? – голос ласковый, слабый, почти забытый, но такой родной. – Я всегда буду любить тебя. Всегда... Хуа Чэн чувствует, как по лицу катятся слёзы, неприятно щипля кожу. Он весь покрыт ссадинами. Каждая клетка тела зудит, во рту неприятный солоноватый привкус, а любой, даже самый слабый вдох отдаётся болью в ребрах. Хуа Чэн разлепляет слипшиеся от пота и слёз ресницы, но перед глазами всё плывёт. Ничего не разобрать. В ушах шумит, и кровь словно бьёт прибоем волн, но Хуа Чэн упрямо твердит себе, что нужно встать. Он собирается силами. Новая попытка подняться опять оказывается тщетной. Пальцы слабо скребут по бетонному полу и тело начинает трясти от нехватки кислорода и сковывающей боли. Воздух отказывается поступать в лёгкие. Нужно всего лишь вдохнуть. Хуа Чэн пытается, но воздух словно застревает в горле и всё, что выходит, это лишь жадно хватать ртом воздух. Тяжёлый полухрип, полустон отражается холодным эхом от стен. И этот режущий почти оглушающий звук заставляет Хуа Чэна замерить. Он всё ещё не может толком вдохнуть, но страх, что его услышат превышает страх умереть от удушья и это позволяет ему взять себя руки. – Ты моё самое бесценное сокровище, – голос матери вновь звучит глубоко в памяти и лицо Хуа Чэна кривится от боли и отчаяния. Он так скучает. Он так хочет, чтобы она вновь была рядом. Новый ком слёз подкатывает к горлу, но Хуа Чэн не позволяет себе расплакаться. Медленно, через силу он делает глубокий вход и такой же медленный, насколько позволяет рвущийся наружу кашель, выдох. В голове начинает прояснятся. Кажется, он упал грудью на балку, когда перепрыгивал пролёт. Но крови нет, значит не всё так плохо. Дышать, хоть и с усилием, но можно и Хуа Чэн делает новую попытку подняться. Ему нужно бежать. Бежать, чтобы выжить. Бежать, как можно дальше. Бежать, быстрее! Пока за ним не пришли. Хуа Чэн поднимается на четвереньки, но боль, ужасная острая боль, пронзает его грудь, и он снова валится лицом на бетонный пол. Ко вкусу крови во рту прибавляется привкус желчи. Его хочется сплюнуть. Но даже этого у него не получается сделать. – Здесь кто-то есть? – раздаётся откуда-то сзади и Хуа Чэн чувствует, как печёт глаза от новой порции слёз. Он не хочет возвращаться. Он просто не может вновь вернуться в то место. Только не туда. Когда там больше нет… их. – Эй! Ты в порядке? – басистый мужской голос звучит совсем рядом и Хуа Чэн весь сжимается. – Парень? Шаги совсем рядом, но Хуа Чэн окончательно обессилил. Он вновь пытается пошевелиться, но всё, что ему удаётся, это соскрести ногтями цементную пыль с пола. – Вот же ж срань! – мужчина оказывается совсем рядом и, кажется, встаёт на колено рядом с ним, но даже будучи так близко Хуа Чэн не может его разглядеть. Перед глазами всё мутное. – Что там у тебя? – доносится новый мужской голос, более звонкий и высокий, чем первый, но также Хуа Чэну незнакомый. И это немного обнадёживает. – Только не говори, что снова освежёванная кошка. Я полчаса как поел. – Это не кошка, – сухо перебивает первый и аккуратно касается шершавой рукой шеи Хуа Чэна. По спине тут же пробегает табун мурашек. – Му Цин, вызывай скорую. Тут ребёнок.

֍ ֍ ֍

– А ещё вот здесь. Взгляните! Му Цин продолжает буравить взглядом рентгеновские снимки на световой доске, пока врач перечисляет нанесённые мальчишке травмы. Несколько синяков, небольшой вывих плеча, трещины в ребрах... И… Да к чёрту, что там дальше. Парнишка выглядел как один большой синяк, и от одной мысли об этом Му Цин начинает хмурится ещё сильнее. – … ещё на лицо явные признаки психологического насилия. – Угу, – мычит в ответ Му Цин, почти не слушая врача. Он не знает мальчишку. Впервые видит. И за свою недолгую службу в полиции уже порядком повидал мордобоя, но всё равно, что-то заставляет его остаться в отделении неотложки, несмотря на все уверения напарника оставить это дело. И это его беспокоит. – У мальчика даже мышечные судороги на нервной почве. Будет лучше, есть он проспит часов 10-12. Нервная система лучше всего восстанавливается во сне. А он явно на грани. – Ммм… – снова мычит Му Цин. – Вы уже связались с его опекуном? Му Цин открывает взгляд от рентгеновского снимка и сухо смотрит на врача. – При нём нет никаких документов. Он что-то говорил? – Да нет же! Вы что, меня не слушали? У мальчика шок. Он молчал всё время, что мы его осматривали. Словно язык проглотил, – врач устало потирает шею. Его смена медленно подходит к концу, и он невольно начинает расслабляться. – В прочем в его годы мальчишки не сильно разговорчивые. Переходный возраст, сами понимаете. А тут ещё и это…, – он махнул рукой, заминаясь, – всё. – Угу, – снова мычит Му Цин и в голову приходит одна мысль. – Я поговорю с ним? – Да, конечно. Если он ещё не уснул. Мы вкололи ему обезболивающее и успокоительное. – Замечательно, – хмыкает сам себе Му Цин и направляется в палату. На улице уже порядком стемнело, и потому свет ламп горит повсюду. Яркое освещение больницы всегда нервировало Му Цина. Белое, холодное, пустое – оно напоминало о проведённом в детстве времени у постели сестры. И сегодняшний день не стал исключением. Зажатый в руке телефон внезапно оживает и Му Цин почти подскакивает на месте. – Чего тебе? – на другом конце трубки новенький, нервный, но сердобольный парень, сразу же как обычно и бывает от резкого рыка Му Цина начинает заикаться. – Ок, просто оставь это дело архивариусам. Это их работа в конце концов. Зачем помочь берёшься, если сам не знаешь как? – начиная заводиться от глупости младшего коллеги, Му Цин резче, чем хотелось бы, распахивает дверь, но, так и не успев закончить разговор, резко замирает на месте. – Какого черта ты творишь?! – телефон все ещё прижать к уху, но Му Цин уже кидается к мальчишке, замершему возле окна, словно олень в свете фар автомобиля. – Пустите! – хрипло кричит тот, стоит Му Цину обхватить его поперёк груди. – Пусти…те! Он дёргается и извивается, пока на устроенный ими шум не прибегают медсестры. – Вы сдурели окна открытыми оставлять? – орёт на них Му Цин, всё ещё держа мальчишку прижатым спиной к своей груди. – Так второй этаж же, – лопочет в ответ ошарашенная медсестра, пока Му Цин плюётся проклятьями и пытается усмирить мальчишку. В этом побитом и с виду тщедушном теле оказывается не мало силы и прыти, и лишь угроза вколоть новую дозу успокоительного заставляет мальчишку сдуться.

֍ ֍ ֍

– Я не вернусь обратно, – одной и той же фразой продолжает отвечать на все вопросы мальчик и Му Цин чувствует, как начинает дёргаться его глаз. Упрямства этому зверёнышу было не занимать. В прочем, как и решимости. – Как тебя зовут хоть скажи, – сдаётся, в конце концов, Му Цин, потирая исцарапанные мальчишкой запястья. Тот продолжает хранить молчание. – Не скажешь? Мальчишка качает головой, по-прежнему пряча взгляд за чёлкой. – Здесь ты оставаться не хочешь, где живёшь не говоришь. И что прикажешь с тобой делать? – Отпустить, – хрипло бурчит мальчишка, и Му Цин не удерживается от вздоха. Он смотрит на напряженное сжавшееся тельце сверху вниз, оценивающе, раздумывая, и не понимает, что, собственно говоря, он вообще может сделать. – Окей, – Му Цин уже порядком подустал, но оставлять мальчишку с самим собой наедине и с окнами, открывающимися нараспашку, не хотел. – И куда же ты пойдешь? Хуа Чэн дергает головой и страшные, невыносимые картины вновь вспыхивают перед его глазами, перехватывая дыхание. Он не хочет возвращаться. Не может. Ему некуда возвращаться. Он теперь… один. – Предлагаю два варианта, – Му Цин кладёт ладонь на спину Хуа Чэну и тот ощутимо вздрагивает, – ты продолжаешь молчать, я приковываю тебя наручниками в кровати и мирно ухожу домой, а завтра с новыми нервным клетками передаю тебя в руки социальной службы. Либо, – вздёргивает бровь Му Цин, – ты говоришь своё имя и спишь эту ночь в моей квартире. Му Цин не видит, скорее чувствует, как мальчишка подбирается всем телом, и по лицу офицера распознаётся ухмылка. – И да, может быть, тебе повезёт и удастся сбежать от меня, – угадывает он мысли парнишки, на что тот лишь сильнее подбирается. – И вы даже не пристегнёте меня наручниками? – Разумеется. Зачем мне это делать? – хмурится Му Цин, внимательно наблюдая за мальчиком. Тот продолжает сидеть молча и тишина, секундная, кажется почти оглушающей и даже немного пугающей. – Хорошо, – спустя вечность отзывается мальчишка и, прикинув что-то для себя, поднимается с места. «А парнишка-то высокий, – невольно отмечает про себя Му Цин. – Рослый. Даже слишком для… скольки? 12-13 лет?» – Сколько тебе? – Ты сказал назвать мне только своё имя. – "Ты"? – громко возмущается Му Цин. – Гляньте-ка, никакого уважения к старшим, сопляк. Вот же ж... Ты мне пока даже имени не назвал, а торговаться вздумал? –... а Чэн. – Чего? – уперев руки в бока наклоняется в его сторону Му Цин. – Хуа Чэн, – уже громче чеканит мальчишка и Му Цин самодовольно ухмыляется. А мать говорит, что он с детьми не ладит. Вот вам и доказательства, что не так уж он и плох. – Хуа Чэн значит, – Му Цин вздёргивает бровь. – Окей. Представлюсь, пожалуй, и я. Му Цин, офицер полиции, – он протягивает руку мальчишке, на что тот лишь бросает быстрый взгляд на лицо офицера и крепче цепляется здоровой рукой в край свитера. – Ну что же, – Му Цин опускает руку, стараясь не выдать своего раздражения. – Хуа Чэн. Пойдём, – он жестом подзывает мальчишку к себе и тот, словно одеревеневший, нехотя повинуется. – Сперва заполним пару бумаг на посту и поедем отсюда.

֍ ֍ ֍

Хуа Чэн пытается запомнить всё, что попадается ему по пути от машины к дому полицейского. Он прекрасно осознает, что Му Цин не причинит ему вреда. Но это не меняло того факта, что вскоре за ним придут и тогда ему точно придёт конец. А если уж ему в любом случае было суждено умереть, то Хуа Чэн предпочитал свернуть себе шею во время бегства, чем быть замученным в стенах собственного дома. Хуа Чэн прокручивает несколько сценариев побега, но ни на один из них не решается. Ему спокойнее думать о том, что необходимо сделать, чем о том, что ему уже не изменить. За ворохом мыслей перед его лицом вспыхивает и исчезает лицо матери, но Хуа Чэн старательно пытается отогнать от себя эти картины. Слишком больно. Слишком невыносимо. И так одиноко… Боль в теле притупляется и Хуа Чэн чувствует, как глаза начинают наливаться свинцом. На границе разума всё ещё алеет тревога, но он так устал и так хочет забыться, что под дозой успокоительного, укаченный мягкой дорогой, наконец-то, засыпает. Ему кажется, что он окунулся головой в саму ночь. В её омут из непроглядной тьмы и мерцающих звезд. Что всё ему лишь приснилось. И сердце больше не болит. Не ноют раны. И всё как прежде: теплый дом и ласковые руки, и весёлый лай собаки во дворе. Но… – Вылезай, – высокий мужской голос звучит совсем рядом и Хуа Чэн резко дёргается, как от удара. Холодный ночной воздух из открытой двери ледяной волной пробегает под кожей, заставляя вновь окунуться в реальный мир. – Двигай, давай, – Му Цин отступает на шаг назад, позволяя Хуа Чэну вылезти из машины. – Только не шустри сильно. Выглядишь так словно вот-вот свалишься с ног, – он закрывает дверцу и Хуа Чэн медленно плетётся за ним следом в сторону многоэтажного дома.

֍ ֍ ֍

Му Цин хлопает кухонными шкафчиками, но всё, что ему удаётся найти – это пакетик с паприкой, да пачку макарон. Холодильник тоже не отличается особым богатством встретив хозяина бутылкой молока, отчего-то покрывшейся желтой плёнкой, и парой сморщенных до размеров скрученного жгутом карандаша моркови. – Однако, – поджав губы, Му Цин скашивает взгляд на мальчишку. Тот не проронил ни слова, с тех пор как они вошли в квартиру, и на все вопросы нужно ли ему что-то – лишь молча мотал головой. Но одно было ясно и без слов: Хуа Чэн хотел есть. Его желудок так жалостливо выл, что не услышать этого в салоне автомобиля было просто невозможно. Не переставая искоса смотреть на своего гостя, Му Цин лезет в карман за телефоном. – Надеюсь, ты и сегодня не изменил своим привычкам, – бормочет себе под нос Му Цин и, быстро найдя во входящих имя друга, нажимает на вызов. Абонент не заставляет себя долго ждать. – Привет. Скажи, у тебя по-прежнему морозилка забита упаковками с пиццей? Окей, тогда жди. Я поднимаюсь к тебе. И… Се Лянь, я… это… не один. Со мной гость. Окей?

֍ ֍ ֍

– Ничего, что ты забрал его? – Се Лянь опускается на корточки, чтобы посмотреть сквозь закалённое стекло духовки на медленно пропекающуюся пиццу. – Он собирался в окно сигануть, – пожимает плечами Му Цин, но заметив, как встрепенулся Се Лянь, поспешно добавляет: – Не в смысле убить себя пытался. Сбежать хотел. Но ты посмотри на него. Он же еле на ногах держится. Ну куда ему сейчас. – Не похоже на тебя, – улыбается Се Лянь, вновь поднимаясь на ноги. – Почему это? Я что, не могу о ком-то побеспокоиться? – Нет, – качает головой Се Лянь. – Можешь. Конечно, можешь. Просто обычно ты не позволяешь себе это самое беспокойство показывать. – Скажешь тоже, – фыркает Му Цин. Глядя на друга, Се Лянь улыбается. Он всегда знал каким сердобольным был Му Цин. Вот только этого почему-то так и не смог понять Фэн Синь. А ведь узнай он, всё было бы по-другому. – Что? – настораживается тот, но Се Лянь лишь неопределённое ведёт плечами и, попросив накрыть на стол, отправляется в гостиную.

֍ ֍ ֍

Хуа Чэн смаргивает сон и, сжав в руке опустевшую чашку, поворачивает голову на вошедшего. Этот мужчина кажется дружелюбнее офицера, но как научила Хуа Чэна жизнь – таким людям ещё больше не стоит верить и потому, при виде Се Ляня, так, кажется, тот представился, он сильнее настораживается. – Ужин почти готов. Не хочешь умыться? – Се Лянь аккуратно забирает из его рук пустую чашку. Хуа Чэн ловит взгляд мужчины и разворачивает руки ладонями вверх. Вокруг ногтей и в сгибах костяшек пальцем чернели борозды грязи. Несмотря на все старания медсестер, избавиться от пыли и крови им так и не удалось. Хуа Чэн слегка ежится и стыдливо пытается скрыть взгляд под чёлкой. Его лицо скорее всего выглядит не чище рук. Хотя, кому какое дело? Теперь то уже точно. Кому какое дело до него, Хуа Чэна. Се Лянь терпеливо замирает в ожидании ответа, но мальчишка похоже не желает идти на контакт. Худой, растрепанный, перепачканный в пыли и грязи, он казался каким-то не уместным сидя на его цветастой софе. Прям как он сам когда-то. «Так не пойдёт» – качает головой Се Лянь и, отставив чашку на столик, протягивает руку. – Давай, я всё же покажу тебе, где у меня ванная. Хуа Чэн медленно с опаской поднимает взгляд на его лицо и Се Лянь невольно приоткрывает рот от удивления. Когда только Му Цин появился на пороге его дома с незнакомым мальчиком лет 12-13, Се Лянь этого не заметил. Но сейчас, в неярком свете напольной лампы он смог разглядеть глаза своего гостя. Ярко карие, почти медные, как осенние листья в октябре. Раскосые и безумно красивые. – Пицца на столе! – кричит с кухни Му Цин и Се Лянь заставляет себя оторвать взгляд от лица мальчишки. – Спасибо! Поставишь чайник? – Ок! – доносится в ответ с кухни. Му Цин что-то говорит ещё, но его слова обращены скорее к самому себе, чем к Се Ляню. Тот уже собирается предпринять новую попытку позаботиться о мальчике, но стоит ему повернуться к нему, как приходится невольно отшатнуться. Хуа Чэн уже успел подняться и неловко стоял рядом, поглаживая здоровой рукой перевязь. – Ванная, – напоминает он Се Ляню. Ему хочется пить и, несмотря на небольшое обезвоживание, требуется в туалет. И он искренне надеется, что ему позволят хотя бы в ванной побыть одному. – Ох! Конечно! – тихо смеётся в ответ Се Лянь, и легко коснувшись острого плеча, подталкивает мальчишку в сторону небольшого коридора. Даже когда дверь закрылась за спиной Хуа Чэна, отрезав его от мира, оставив в одиночестве, он всё ещё чувствовал на своём плече обжигающее тепло чужой руки.

֍ ֍ ֍

– Он очень худой, – оставив дверь в кухню открытой, Се Лянь присел на высокий барный стул возле окна. – Ты тоже заметил? – Му Цин уже заварил себе чай и без зазрения совести лопал уже второй кусок пиццы. – Как думаешь, он сбежал из приюта? – Не похоже, – качает головой Се Лянь. – Свитер на нём из брендовой коллекции. – Сбежавший богатенький мальчик? Се Лянь в ответ лишь пожимает плечами. – Если и так, – откинув корочку на тарелку, Му Цин потянулся за салфеткой. – Это явно не из-за короткой ссоры. Ребенок, которому отказали в покупке новой плойки таким Освенцим не выглядит. – Тут ты прав, – задумчиво тянет Се Лянь, прокручивая в своей голове снова и снова лицо мальчика и его взгляд. – Ладно, – Му Цин отряхнул руки от крошек. – Где он? – В ванной, – всё ещё пребывая в своих мыслях, повел рукой в сторону двери Се Лянь. – Не слишком ли долго? – Му Цин нахмурился и хотел было двинуть вон из кухни, как Се Лянь остановил его. – Оставь его. Дай немного побыть одному.

֍ ֍ ֍

Хуа Чэну, казалось, он проспал целую вечность. Одежда, которую ему дал Се Лянь была велика и изрядно застирана, но была чистой и приятно пахла лавандой, чего нельзя было сказать о диване Му Цина. Жесткий, пропахший чем-то острым, он заставил тело Хуа Чэна прочувствовать заново каждый свой синяк. – Проснулся? Хуа Чэн перевёл взгляд на кресло напротив. В нём, скрестив ноги по-турецки, сидел Се Лянь и что-то беспрерывно печатал в ноутбуке. – Есть хочешь? – Ммм, – мотает головой Хуа Чэн, медленно выбираясь из-под пледа. – Я тоже по утрам не завтракаю, – продолжая порхать пальцами по клавиатуре, улыбается Се Лянь. В его светлых глазах мерцают блики от монитора и Хуа Чэн невольно пытается понять, чем тот так увлечён. – Я бы предложил тебе кофе, но ты слишком мал для него. – Мне тринадцать, – тут же встаёт в оборону Хуа Чэн. – Да, я знаю, – Се Лянь, наконец-то, перестаёт печатать и, оторвав взгляд от экрана, смотрит на Хуа Чэна. От его взгляда тому становится не по себе. Мужчина смотрит на него странно. Как-то с жалостью, скорбью и с примесью понимания, что ли. Словно знает все его секреты и тайны. – Тебе тринадцать, твоё имя Хуа Чэн. В прошлом году ты занял первое место на ежегодном марафоне, обойдя по времени даже старших. Выиграл несколько олимпиад и… И в том же году потерял свою мать, – запнувшись, заканчивает Се Лянь чуть осипшим голосом. Едва слова успевают слететь с губ парня, Хуа Чэн чувствует, как холодеет от ужаса. В голове, словно дикая птица, попавшая в силки, бьётся одна и та же мысль: Они всё знают. Они всё знают! Они всё знают!!! И это означало лишь одно: они вернут его обратно. А этого Хуа Чэн никак не мог допустить. – Твой отец не смог справиться с утратой жены и сейчас находится в лечебнице. А твой опекун… – Он мне никто! – кричит Хуа Чэн, резко садясь на постели. Он чувствует, как потеют от волнения его ладони. – Это из-за него ты сбежал? Он тебя изводит? – Вам какое дело? – резко выплевывает Хуа Чэн. Его грудная клетка воинственно вздымается и опускается, словно готовая к бою и Се Лянь решает сменить направление. – Мне? Никакого, – стараясь казаться менее участливым, пожимает плечами Се Лянь. – Я лишь не люблю, когда обижают слабых, – и едва слова слетаю с его губ, как он тут же жалеет о сказанном. – Я не слабый! – рычит Хуа Чэн и тупит взор. Глаза вновь печёт от слёз. Он не слабый. Он не такой. Нет. – Хуа Чэн, – не выдерживая, Се Лянь тянется встать, но не успевает сделать и шага, как дверь в спальню открывается и оттуда появляется заспанный Му Цин. – Что за крик? – ещё вчера аккуратно собранные в идеальный хвост волосы сбились в воронье гнездо, что в купе с болотного цвета пижамой придали владельцу квартиры вид лешего. Се Лянь невольно хрюкает от смеха. – Что? – бросает на него хмурый взгляд Му Цин. И Се Лянь указывает пальцем на свои волосы. – А… минуту, – говорит Му Цин и, шаркая, направляется в сторону ванной. – Вы можете просто меня отпустить? – уже спокойнее произносит Хуа Чэн, стоит лишь закрыться за Му Цином двери. – И что ты будешь делать? – Это имеет значение? – Конечно, имеет, – не выдерживает Се Лянь. Холодная рассудительность оказывается не его коньком. Нужно будет сделать потом пометку для проекта. – Куда ты хочешь пойти? Как ты будешь жить один? – Я не беспомощный ребёнок, – начинает Хуа Чэн, но Се Лянь перебивает его: – Нет, но ты и не взрослый. – Через пять лет я им стану, – упрямо гнёт своё Хуа Чэн и Се Лянь еще сильнее запутывается. – Бесспорно, если не умрешь на улице за это время. Ты не думал об этом? – Да вы просто не понимаете! – снова срывается на крик Хуа Чэн. Он вскакивает на ноги, словно готовый к защите зверек, и видя его вздымающуюся грудь и искажённое болью лицо, Се Лянь старается его успокоить. – Ты прав. Не понимаю. Так объясни же мне. Хуа Чэн смолкает. Объяснить? Как такое можно объяснить? Когда в твоём родном доме хозяйничает чужой человек. Когда он командует им словно своим слугой, а за неповиновение запирает в подвале. Когда каждый день, это борьба и противостояние против всё новых и новых попыток его сломить. Когда в голове образ улыбающейся матери, а перед глазами избитый насмерть пёс. Тот самый, что был подарком на его десятилетие, и что оставался его единственным верным другом. На глаза вновь накатывают слёзы, но Хуа Чэн яростно стирает их здоровой рукой. Он ещё заплатят за это. – Хуа Чэн, – зовет его Се Лянь и тот медленно поднимает взгляд. – Может по мне и не скажешь, но я имею много друзей в сфере защиты прав человека. И если ты расскажешь мне, почему решил убежать и кто сделал это с тобой, я помогу тебе. – Он не бьют меня, – спустя пару минут тишины решается Хуа Чэн. – А кто же тогда тебя так разукрасил? – вмешивается в разговор вернувшийся Му Цин, на что тут же получает укоризненный взгляд Се Ляня. – Никто, – снова закрывается в себе Хуа Чэн, и, не желая видеть молчаливые взгляды взрослых, решительно скрывается в ванной. – Му Цин, – неодобрительно тянет Се Лянь, и друг тут же складывает руки на груди, защищаясь. – Что? Он же не сам себе руку вывихнул и голодом морил. Так кто же? Его родители? Опекуны? – Думаю последний, но… – Се Лянь прикусывает губу, задумываясь. – Он вовсе не глуп. – Ты про мальчишку? – Му Цин заинтересованно склоняет голову на бок. – Угу. И если бы дело было в рукоприкладстве, он бы скорее всего… да… Но тут что-то совсем другое… Знаешь, – Се Лянь поднимает голову на Му Цина, чуть прищуриваясь. В его глазах зажигается праведный огонек. – Что ты задумал? – опасливо интересуется Му Цин, но Се Лянь лишь улыбается в ответ и заявляет: – Я поработаю немного сверхурочно. – Окей, – осторожно соглашается Му Цин. – Смотри только не упади от усталости, как в прошлый раз. – Я постараюсь, – заверяет его Се Лянь и, подхватив подмышку ноутбук, скрывается в темноте прихожей.

֍ ֍ ֍

Хуа Чэна всего трясёт, пока машина социальной службы отъезжает от его дома. Он чувствует руку опекуна на своём плече и одному богу известно, как ему удаётся сдерживать рвущуюся наружу тошноту. – Маленькая тварь, – шепчет сквозь зубы дядя. На его губах всё ещё играет добродушная улыбка, но Хуа Чэна этим не обмануть. – Сбежать вздумал? На свободу захотелось? Машина уже успевает скрыться за поворотом, но Хуа Чэн продолжает стоять неподвижно, словно в кольце ядовитой кобры. Одно необдуманное движение и острые клыки вонзятся в шею. – Они сказали, что приедут завтра, – собственный голос кажется Хуа Чэну чужим, когда он напоминает дяде, что завтра снова будет проверка. Он не надеется на тёплый ужин и крепкий сон, но он слишком устал и мечтает хотя бы быть запертым не в стенах подвала, а в своей собственной комнате. – Да что-ты, – Хуа Чэн не видит лица опекуна. Он вообще старается не смотреть на него, но по голосу ощущает, как улыбка сползает с его губ и появляется злобный оскал. Пальцы стискивают больное плечо и Хуа Чэн чувствует, как перед глазами от боли начинают мелькать мушки. Больно, невыносимо больно. Но мужчине, кажется, только это и нужно. В ответ на дрожь Хуа Чэна, его хватка усиливается и тот ощутимо вздрагивает, когда его висок опаляет чужое горячее зловонное дыхание. – В таком случае молись, чтобы завтра настало как можно позже. Потому как после их отъезда – я буду ооооочень зол. А пока, – он с силой разворачивает Хуа Чэна и грубо толкает вперёд, – вали к себе, щенок!

֍ ֍ ֍

Хуа Чэн оседает на пол и тело его начинает биться в рыданиях. Он не слабый. Он уже почти взрослый. А взрослые не плачут. И он не должен плакать. Ведь он же мужчина. Но… Но слёзы скатываются крупными каплями по его лицу и Хуа Чэн не сдерживается от того, чтобы завыть, прикусив сквозь свитер здоровую руку. Сейчас он особенно хочет, чтобы отец вернулся. Очнулся ото сна, в который загнал себя тоской по матери, и снова стал собой. Он так хочет снова жить прежней жизнью. Но желания Хуа Чэна перестали сбываться. И он в глухом отчаянии понимает, что ему никто не поможет. Никто не придёт на выручку. Не спасёт. У него остался только он сам. И он костьми ляжет, но не смирится со своей судьбой. Никогда! С этими мыслями Хуа Чэн прикрывает глаза и позволяет телу расслабиться. Слёзы высыхают на его щеках, неприятно стягивая и холодя кожу. Собственное дыхание в тишине комнаты кажется чересчур громким и, стараясь сосредоточиться на входе и выдохе, Хуа Чэн прокручивает в голове всё то, что ему нужно сделать. Натруженные переживаниями и болью нервы гаснут, словно перегоревшие лампы и Хуа Чэн сам не замечает как проваливается в сон, так и оставшись сидеть на полу, прислонившись к мягкому боку кровати.

֍ ֍ ֍

– Блудливый сын блудливой суки, – ворчит Сяолун, стоит только ему заслышать как захлопывается наверху дверь за щенком Чэном. На этот раз мальчишка превзошёл сам себя, убежав из дома. По-хорошему его стоило бы отправить в чулан, но эти расфуфыренные миссионеры из «защиты детей» те ещё стервятники и наверняка поймут, что пацан спал не в своей пастели. А ему это не нужно. По крайней мере пока. – Дурная кровь. Юн Сяолун всегда знал, что его сестра хитрая блудливая лисица. Киу, хоть и была старшей, никогда не вела себя как подобает наследнице. Вечно делала, что вздумается. То просиживала сутки на пролёт за учебниками, желая заполучить первое место на экзаменах; то прогуливала пары, пропадая на танцах и во всяких сомнительных кружках; а как-то раз перед самым окончанием универа вообще сказала, что хочет увидеть северное сияние и, набив сумку тёплыми вещами, лишь ей известным образом затесавшись в исследовательскую группу, уплыла на крайний север. И разве кто-то из родных хоть раз сказал ей: Киу, так нельзя? Нет! Ни разу! Никто никогда даже помыслить не мог, что Киу поступает неправильно. Родители и те до последнего готовы были носить её на руках. Даже когда она спустя год вернулась домой и объявила, что беременна, отец лишь обнял её в ответ, в то время как должен был высечь. Ни одна добропорядочная семья не позволила бы своей незамужней дочери ступить на порог дома с ребёнком во чреве. Но только не их родители. Неееееет. Околдованные этой чертовкой они встретили новость о ребёнке с распростёртыми объятиями и даже пустили за стол ублюдка, который её обесчестил. Обманщица! Хитрая дьявольская лисица обдурила всех. Всех! Но только не его. Нееееет. Сяолуна было не обмануть. Он давно понял, кем была на самом деле его сестрица. И знал, что кара наступит. И ведь она пришла. Обрушилась, как гром с ясного неба. И она, наконец-то, умерла. Иссохла, сожранная изнутри раком. Но даже умерев она не перестала приносить всем несчастье. Киу отравила жизнь родителям своей смертью. Свела с ума собственного мужа. Поделом глупцу. Но Сяолун знал, как это остановить. Знал, что пока жива её кровь – её лисий дух так и будет приносить беды. И он намеревался с ним покончить раз и навсегда. Утро наступает неоправданно быстро. Сяолун отставляет пустую кружку в сторону и невольно мажет взглядом по семейному фото. Обычно оно лежит снимков вниз. Но с минуты на минуту прибудут люди из соц. службы, а им не к чему знать, что в доме проклятое дитя. Взор Сяолуна останавливается на зажатом в объятиях родителей Хуа Чэне. Маленький дерзкий зверёныш. Копия собственной матери. Ничего от отца. Ни кроткого характера, ни светлых глаз. Лишь полный своеволия и дерзости взгляд, исинно-чёрные волосы и острое лисье лицо. Точь-в-точь, как у Киу. Высокий, жилистый. Ещё немного и станет юношей. А это плохо. Это очень плохо. – Я могу позавтракать? Сяолун вздрагивает от неожиданности и его тут же накрывает гнев. Лисье отродье стоит совсем рядом и смотрит на него вызывающе, почти с презрением, как всегда смотрела она. Словно Сяолун грязь под его ногами. Стереть бы с его лица эту молчаливую гордость. Запереть в подвале. Стереть из памяти. Но нельзя. Сейчас нельзя. И он неохотно кивает. Сяолун искоса наблюдает за мальчишкой. Его правая рука всё ещё на перевязи, но тот с лёгкостью справляется и левой. Аккуратно нарезает ломтики сыра. Не спеша соорудив сэндвич наливает холодный чай и уже собирается отправиться к себе, как Сяолун останавливает его. – Ты, – начинает он и Хуа Чэн замирает мгновенно. В его раскосых глазах горят костры пламени. Нет. Его уже не выправить. Чудовище чудовищем всегда и останется. – Ничего, – отмахивается Сяолун и мальчишка, пользуясь возможностью, тут же ускользает к себе наверх. Хуа Чэн сбегает уже не первый раз. Его попытки удрать от раза к разу становятся всё более отчаянными, что действует Сяолуну на нервы. Он мог бы закрыть на это глаза и отпустить мальчишку в надежде, что его погубить улица. Но не мог так поступить. И дело было не в том, что холод и голод уже знакомы мальчишке. А в том, что с каждым его побегом кто-то страдает. В первый раз это был водитель машины, он врезался в столб и чуть было не погиб. Во второй человека столкнули на железнодорожные пути. Тогда-то Сяолун и понял, что Хуа Чэн не должен покидать дом. Ему нельзя быть среди людей. Он как чума, несущая за собой тень бедствия и смерти. И тогда Сяолун и решил, что мальчишка больше никуда не выйдет. Он стал его личным стражником. Пока он дома, мальчишка под надзором. Его нет – мальчишка надежно скрыт в подвале. Там бетонные стены и окон нет – идеально для того, чтобы удержать бедствие в узде. Но с каждым разом Хуа Чэн находит всё новые и новые способы побега и Сяолуна это тревожит. А что, если тот снова убежит и погибнут люди? Как ему жить с таким грузом на сердце? Нет. Нужно что-то делать. Пора уже решать проблему кардинально. Пора.

֍ ֍ ֍

Се Лянь трижды приглаживает волосы прежде, чем дверь открывается и на пороге появляется Хуа Чэн. Сегодня от выглядит лучше, чем в день их встречи, но всё же не так, как следовало бы подростку с его данными. – Добры день, – он переводит взволнованный взгляд с впереди стоящей женщины на Се Ляня и приоткрывает было рот, как последний быстро подносит палец к губам, прося сделать вид, что они не знакомы. – Хуа Чэн? – громким грудным голосом интересуется женщина. – Да, – немного сбитый с толку мальчик неуверенно кивает. – Мы из центра защиты прав и интересов детей. Скажи, твой дядя, Юн Сяолун, дома? – Да, – снова кивает Хуа Чэн и не дожидаясь новых вопросов отступает вглубь комнаты, предлагая зайти. Дом, как и думал Се Лянь, оказался внутри не менее просторным, чем казался снаружи. Он сам хоть и не любил тесноту, в таком жить бы не смог. Уж слишком много комнат и катастрофически мало дверей. – Добрый день, – в гостиной их встречает коренастый широкоплечий мужчина. При виде опекуна Хуа Чэна Се Лянь невольно вспоминает лесничего из старых детских сказок. Не того, что помогал затерявшимся путникам и кормил белок орехами. А амбала, который подвешивал людей на деревьях и добивал раненных косуль. – Вы как раз вовремя. Мы приготовили пирог с вишней. Проходите, – улыбается Юн Саяолун и Се Лянь почти кожей ощущает, как деревенеет стоящий рядом Хуа Чэн. Разговор протекает по стандартной схеме и Се Лянь благодарен за это госпоже Мо, как никогда. Она представляет его как молодого стажера и умело переключает всё внимание Сяолуна на себя, усыпив на корню бдительность опекуна, дав таким образом Се Ляню пространство и время для маневров. Таких как, например: прогуляться по гостиной, любуясь фотографиями и наградами за победы в спорте. – О! Хуа Чэн, да ты просто удивителен. Ты участвовал в марафоне на сорок километров! Осмотреться на кухне. Неловко улыбаясь, отлучиться в уборную, заглянув по пути в пару комнат. И конечно, же попросить Хуа Чэна показать ему его комнату. – Ты в порядке? – негромко интересуется Се Лянь, стоит только двери за их спинами закрыться. Стоя в небольшой спальне, отрезанными от мира плотной дверью он, наконец-то, чувствует, что может говорить свободно. – Да, – тут же вырывается изо рта Хуа Чэна, но ответ звучит скорее вопросительно, чем утвердительно. – Ты уверен? – Се Лянь наклоняется вперед и охватывает руками плечи мальчишки. Острые, словно спицы, они моментально напрягаются, но это лишь сильнее заставляет Се Лянь сжать ладони. – Ты можешь сказать мне сейчас правду. Он как-то издевается над тобой? Я прав? Глаза Хуа Чэна на секунду стекленеют. Он ещё совсем юный. Уже не ребенок, но ещё не утратил мягкие черты лица и его чуть полноватые губы сжимаются в плотную линию, придавая ему вид болезненной молчаливой скорби. – Ты не скажешь, да? – сдаётся Се Лянь и словно в подтверждении его слов Хуа Чэн виновато опускает голову. – Ладно, – Се Лянь выпускает его из рук и ему кажется, что в этот момент тело мальчика болезненно вздрагивает. Стараясь не обращать внимание на скованность Хуа Чэна, Се Лянь оглядывается. – Госпожа Мо, сказала ты не ходишь в школу. Не хочешь? – Хочу, – выдыхает Хуа Чэн. – А почему… – задаёт было вопрос Се Лянь, но не успевает договорить, как мальчик его перебивает. – Он – не позволяет. – И как давно? – Три месяца уже. – А когда… ну, когда он… то есть вы стали… – Стали ли жить вместе? – Хуа Чэн смотрит на Се Лянь и тот кивает в ответ. – Уже восемь месяцев. Через две недели будет уже девять. – Ясно, – Се Лянь присаживается на стул и Хуа Чэн к его удовольствию, наконец-то, тоже немного расслабляется. Он забирается на постель, подбирая под себя ноги и Се Лянь невольно замечает, насколько он худ. – Скажи, Хуа Чэн, он морит тебя голодом? – Се Лянь переводит взгляд от острых коленок на ключицы, выглядывающие из-за пуловера, и встречается взглядом с пристальным взором Хуа Чэна. – Это противозаконно. Если он лишает тебя еды, то это повод лишить его права опекунства. – Это не сосем так. Еда есть, просто она, – Хуа Чэн замолкает и губы его снова сжимаются в тонкую струну. В голову Се Ляня закрадываются неприятные догадки. Но озвучивать их в слух не решается. Голоса снизу смолкают и Се Ляню кажется, что он слышит шаги по лестнице. – У тебя есть мобильник? – быстро спрашивает он у Хуа Чэна и тот резко качает головой. – Ладно не беда. Держи, – Се Лянь соскальзывает со стула и, в два шага оказавшись возле оторопевшего Хуа Чэна, вкладывает в его ладонь браслет. – Это смарт часы. Единица и ты можешь кинуть мне вызов. Двойка и к тебе приедет полиция. Не потеряй, хорошо? – он крепко сжимает руку Хуа Чэна в своей ладони и, прежде чем дверь в комнату распахивается, успевает закрыть собой мальчишку.       

֍ ֍ ֍

– Как думаешь, что там происходит, когда дверь закрывается? – Се Лянь бездумно провожает взглядом медленно плывущие за оком автомобиля дома. – Не думай об этом. Не советую, иначе будешь плохо спать, – отмахивается госпожа Мо. Голос её звучит беззаботно и, если бы Се Лянь не знал её близко, подумал бы, что ей и впрямь наплевать. – И всё же? – не унимается он, переводя своё внимание на водителя. Госпожа Мо, как всегда, вела безупречно. – Се Лянь, – вздыхает женщина, – тебе всего двадцать. Зачем тебе забивать свою голову чужими бедами? Своих было мало? – Может, потому что мне своих хватило? –вопросом на вопрос отвечает Се Лянь. И словно извиняясь за свою дерзость добавляет: – Я не хочу, чтобы они повторялись у других, – на его губах появляется улыбка. – Не делай так. – Как? – Не улыбайся так, словно несешь печать всего мира и благодарен за это. Фу! Терпеть такое не могу, – госпожа Мо театрально дергает плечами. – Ну прости, – хихикает Се Лянь. – И всё же? – Да не знаю я. Догадываюсь, правда, но точно кто же знает. – Это да, – тянет Се Лянь и снова возвращает внимание к пейзажу за окном. – Не переживай. Ты же сделал что хотел? – О чем ты? – встрепенулся Се Лянь, притворно удивляясь. – Охохохохо. Брось, вы с Му Цином с детства два лопуха. Как задумаете что-то, сразу видно. Помнишь ваш пиратский план по поиску клада? – Не напоминай! – стонет Се Лянь и прикрывает глаза руками. Щёки краснеют сами собой. – Ох и намучились мы тогда с его матерью оттирая краску с соседского забора. – Нам было десять, – пытается защититься Се Лянь, что ещё больше веселит госпожу Мо. – И это не самое страшное, что вы творили в этом возрасте. – Пожалуйста, не надо. – Ахахахаха. Не переживай, – госпожа Мо хлопает Се Ляня по плечу и улыбается. Тепло и с любовью, как, в прочем, и всегда. – Дети должны вести себя как дети. В противном случае какой толк тогда во всем этом? – Верно, – Се Лянь улыбается в ответ. – У детей должно быть детство.       

֍ ֍ ֍

Лучи закатного солнца лижут крыши соседских домов. Медленно втягивая свои алые щупальца, позволяя тьме разрастись, они угасают. Пройдёт совсем немного времени, и улицу поглотит ночь. Наступит время таинств и перемен, которые так необходимы этому миру. А за ними вновь родится новый день. Но он не будет чист, как ему того полагается. Он будет запятнан. Отравлен. И виной тому люди, рожденные с кровью демонов. Люди подобные Хуа Чэну. – И последняя новость к этому часы: не обойдёмся без «кровавой» луны мы и в этом году, – Сяолун прибавил громкости на телевизоре и весь обратился во слух. – Сегодня ночью жители Земли во многих уголках нашей планеты смогут наблюдать лунное затмение, совпадающее с полнолунием. Это явление происходит ежегодно, но длительность этого феномена кратно увеличилось в последние года. Ученые объясняют это тем, что… Сяолун фыркнул и выключил телевизор. Объясняют? Как они могут объяснить того, чего даже не знают. А вот он знает. Он знает и ничего не делает. Слабак. Ничтожество! Разъярённый собственным малодушием, Сяолун швыряет пульт в стену и тот разлетается на части. Люди гибнут. Планета гибнет. А что делает он? Скрывает бедствие в подвале и делает вид, что это решает проблемы. Слабак. Слабак! Слабак!!! Сяолун чувствует, как всё его тело дрожит. Дрожит от страха, как тогда в школе, когда он не смог поднять руку и назвать обидчиков. Как тогда в парке, когда он прошёл мимо шпаны, задирающих безвинного. Трус. Трус! Трус!!! – Нет! – кричит во всю глотку Сяолун, стараясь перекрыть презрительный голос в голове. – Я не трус! Не слабак! Я могу. МОГУ! Взгляд его падает на крышу соседского дома, за горизонтом которого только что скрылись последние лучи солнца, и в нём словно вспыхивает невиданная сила. – Я могу, – уже тише цедит себе под нос Сяолун и наконец-то решается. Уверенный шагом он проносится по гостиной в холл и подхватив сумку и ключи от машины, разворачивается в сторону подвала. Сегодня последний день кровавой луны. Она получит свою жертву и всё прекратится. И больше никто не пострадает.

֍ ֍ ֍

Се Лянь успевает вынуть курицу из духовки до того, как кончики её ножек начали покрываться черной коркой. И это была победа! – Нужно всё-таки установить себе таймер, – делает очередную пометку для себя Се Лянь буквально отрывая курицу от противня и водружая на широкое блюдо. Глядя на туго натянутую иссохшую кожу и изрядно похудевшую тушку сразу можно было сказать, что ни о какой сочности мяса и речи заводить не стоило. Но! Курица не сгорела, и это уже было хорошо. – Так, а на гарнир у нас будет картофельное пюре, – Се Лянь снимает с упаковки быстрого приготовления крышку и оценивающим взглядом пробегается по набухшим хлопьям… чего-то. – Почти картофельное, – он принюхивается, – с аппетитным запахом картона. Ох, – Се Лянь на минуту задумывается. – Может стоит просто на просто заказать ужин с доставкой? – он тянется к телефону, но быстро одергивает себя. – Нет, нет, нет. В этом месяце никакой доставки. Только пища собственного приготовления, – взгляд его снова упал на упаковку с картофельной пятиминуткой. – Ну, а почему нет, я же сам кипятком заварил. Будем считать домашней кухней. Итак, – Се Лянь отступает на шаг назад и, уперев руки в бока, окидывает стол победным взглядом, – назовём сегодняшний ужин «дичь под томящим солнцем». Отлично. Водрузив курицу и пюре на поднос, закинув сверху ещё и пачкой чипсов, Се Лянь направляется в сторону спальни. Здесь как обычно царит полумрак. Окна плотно зашторены, лампы выключены и лишь свет от многочисленных мониторов и подсветки рабочего стола пляшет по стенам и не застеленной постели. – Так, что у нас новенького сегодня? – не без труда оторвав от курицы ножку, Се Лянь щёлкает мышкой по ярлыкам, запуская сразу несколько приложений. На пересечении девятой и десятой улицы сломался светофор. Пара аварий в квартале Квон. Потасовка у метро. – Кажется ничего серьёзного, – Се Лянь зачерпывает ложкой пюре и смело отправляет в рот. Это определённо лучше, чем пересушенная курица, даже не смотря на запах мокрого картона. Содрав кусок мяса, Се Лянь окунает его в банку с пюре и тянется мышкой к ярлыку браузера. После установки камеры в доме Юн он ещё не проверял связь и когда страница с IP загружается, Се Лянь мысленно даёт себе пять. Он уже тянется за новым куском мяса, как то, что он видит, а точнее то, кого он не видит, заставляет его замереть. Его взгляд снова быстро пробегается по всем окнам, ища Хуа Чэна, но тот, как сквозь землю провалился. – Что за чертовщина? – Се Лянь раскидывает картинки по мониторам, увеличивая масштаб. – Может он в туалете? – успокаивает он сам себя, но кусок в горло не лезет и Се Лянь сухо сглатывает, продолжая непрерывно следить за камерами. Жужжание от процессора становится громче. Оно заполняет комнату, превращается в тонкий свист и Се Лянь чувствует, как холодеют его руки. Плохое предчувствие, зародившееся на закорках его сознания, подсказывает ему что вот-вот что-то произойдёт. И словно в подтверждении его мыслей на одной из камер происходит движение. Звука нет, но Сяолун кричит. Яростно и громко. И хотя Се Лянь не может его слышать, он внутренне напрягается, когда видит, как тот разбивает о стену пульс, как сшибает со стола фото и дышит. Тяжело, полной грудью, как бык, нацеленный на свою жертву. Но в комнате никого. Се Лень, не отрывая взгляда от экрана, тянется за телефоном. – Хуа Чэн, где же ты? – Се Лянь в который раз обегает взглядом видео с камер и в голову ему закрадывается неприятная догадка. – Алло? – из динамика раздается сонный голос Му Цина. – Се Лянь? Сяолун размашистым шагов выходит из комнаты и Се Лянь чувствует, как начинает бешено колотится его сердце. Он перехватывает телефон вспотевшей рукой поудобнее и каркает: – Му Цин… – Что? Что произошло? – голос Му Цина тут же теряет свою расслабленность и неспешность. – Се Лянь? Алло? Ты тут? – Му Цин, – беря голос в руки снова пробует Се Лянь. – Му Цин, ты можешь проверить геолокацию смарт часов Хуа Чэна? – Он снова убежал то ли? – Хотелось бы. – Не понял. – Просто проверь, пожалуйста. – Окей. Дай мне пять минут. Из динамика доносится шорох и клацанье кнопок. Му Цин что-то шипит, едва разборчиво ругается. И когда его голос вновь звучит в трубке – Се Лянь уже знает ответ. Он видит его на экране. Лестница справа от двери в гараж. Спуск в подвал. Сяолун, отшвыривающий подростка к стене. И сумка. Чёрная, с виду жёсткая. Похожая на большой футляр. – Алло? Земля вызывает Се Ляня. Приём. Ты тут? – продолжает звать его Му Цин, но Се Лянь не слышит его. Словно оглушённый он смотрит, как Хуа Чэна тащат за шиворот прочь из комнаты. И ещё эта сумка… Она… – Му Цин. – Ну, наконец-то. Ты скажешь уже что происходит? Ты меня пугаешь. – Му Цин, кажется нам срочно нужно спасть чью-то жизнь.

֍ ֍ ֍

Машина движется неспешно. Плавно катится по асфальтированной дороге района Кипарис, словно и не спешит никуда. Будто на прогулке. Эдакий променад после ужина. Но никакого ужина не было и в помине, и Хуа Чэн чувствует, как начинают трястись его поджилки от неизвестности и страха. Последний уже успел основательно въестся ему под кожу за эти полгода. Хуа Чэн сжимает руки в кулаки и старается дышать ровно, но это даётся ему с большим трудом. Ремень пассажирского сиденья плотно сжимает его грудь, отчего побитые ребра болезненно ноют, а лёгкие словно наливаются кровью. – Рот на замок, – едва слова доходят до сознания Хуа Чэна, как машина останавливается на перекрестке, а из окна соседней машины появляется лицо смутно знакомого мужчины. Хуа Чэн ещё сильнее вжимается с спинку кресла, стараясь не мешать обзору рядом сидящего дяди. – Вечер добрый, – кричит тот и Сяолун отвечает ему приветствием. – Выехали прокатиться под вечер? – Да вот, решил поучить племянника стрелять. Давно хотел, паршивец, а я и… – он треплет Хуа Чэна по плечу, от чего тот болезненно хмурится. – Поддался на уговоры? – весело хмыкает мужчина из соседней машины. – Ты уж, парень, не струхни. Ружье этого не терпит. Да ты не бойся! — заметив нотки паники на лице Хуа Чэна, спешит исправиться мужчина. Светофор уже сменил красный на жёлтый и тот готовится тронуться с места. – Всё будет пучком. Твой дядя рядом, – махнув на прощание Сяолуну, он трогается вперёд и вскоре сворачивает вправо. Хуа Чэн весь внутренне сжимается и старается украдкой взглянуть на дядю. Вечереет, но солнце не спешит опуститься за горизонт. Последний дом района Кипарис скрывается в зеркале заднего вида за поворотом и сердце Хуа Чэна ускоряет бег. Он не знает куда они едут. Эта дорога ему не знакома. Высокие деревья долговязыми великанами вырастают по сторонам и, кажется, стискивают дорогу, делая её уже. Но, несмотря на поднимающийся в груди ужас от насаждающих его голову мыслей, Хуа Чэн старается себя успокоить. Он говорит себе: «у меня есть ноги, здоровые и сильные. Мои руки не связаны. И я точно смогу бежать». Он успокаивает себя, молитвой прокручивая в голове слова приободрения, но спотыкается о воспоминания об отце и матери. Черт побери, ему страшно! Он хочет, чтобы всего этого не было на самом деле. Чтобы всё оказалось сном. Плохой шуткой. Глупой игрой воображения. Да чем угодно, лишь бы не реальностью. – Ты знаешь, что на теле человека есть несколько крупных кровеносных сосудов? Машина резко останавливается, заставляя Хуа Чэна дернуться вперед, уперевшись больными ребрами в ремень. Не ожидая ответа, Сяолунь продолжает свой монолог. – Самые крупные: аорта, сонная, легочная, плечевая, лучевая и бедренная, – нажав на рычаг открытия багажника, Сяолунь откидывается на спинку сиденья. Снимать блокировку дверей и выходить из машины он не спешит. Хуа Чэн молчит. – Аорту сложно повредить. Её защищают мышцы, кости и другие ткани. Можно, конечно, но не споткнувшись и упав. Хуа Чэн чувствует, как по его затылку стекает капля пота. Он понятия не имеет, что задумал его дядя, но продолжает хранить молчание. – То же касается и легочной артерии. С плечевой и лучевой уже более интересно, но, если тело не большое, – он кидает взгляд на худые руки племянника и тот сглатывает. Хуа Чэн всё ещё не понимает, к чему тот ведёт. И от ожидания, затапливаемый неизвестностью, его начинает бить дрожь. – Впрочем, это тоже не наш вариант, – Сяолун вздыхает и хлопок, который взрывает воздух от его удара ладонями по коленям становится для Чуа Чэна сигналом для действия.Он взметает рукой в сторону кнопки блокировки, но его запястье тут же оказывается в хватке огромной лапищи дяди. – Что ты делаешь? – его карие глаза, так похожие на глаза матери, смотрят с безумством. – Я хочу выйти, – сглатывает Хуа Чэн. И спустя секунду, стараясь скрыть дрожь в голосе, добавляет, – душно. Сяолун поджимает губы. – Да, ты прав. Вечер очень душный, – его голос звучит тихо, почти на грани шёпота. И это пугает Хуа Чэна сильнее его обычного крика. Сяолун снова вздыхает и выпустив руку племянника снимает блокировку дверей. Хуа Чэн тут же выскакивает из салона на свежий воздух. Ветер холодит щёки и дышать становится свободнее. – Знаешь, – Хуа Чэн не замечает, как Сяолун оказывается в шаге от него. В его руках небрежно покоится ружье. – Я любил свою сестру. Наивно и свято верил ей. А она оказалась исчадием ада. Как в писании, понимаешь, красива как сам бог. Но не бог, – сникший до шёпота голос внезапно взревел, заставив Хуа Чэна одеревенеть, – сам дьявол! И ты! – выпучив глаза на племянника он с жаром выплевывает, – ты то, что вышло из неё. Позор и погибель человечества! – Я ничего не сделал, – мотает головой Хуа Чэн. Слёзы затапливают его горло, мешая дышать. Боже, как ему страшно. Как он хочет, чтобы его забрали отсюда. Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь. Помогите! Заберите его из этого ада! – Нет, сделал! – слова Сяолуна звучат как приговор. – Нет же, – Хуа Чэн машинально мотает головой. – Нет, – он пятится назад от нависающей над ним фигуры дяди и ноги его едва не подкашиваются от страха. – Ты – монстр, – Сяолун наклоняется к племеннику, всматриваясь в его побелевшее лицо. –Само твоё существование – грех!!! Хуа Чэн не успевает произнести ни слова. Вздох застревает в его горле до того, как звучит выстрел. – Куда собрался?! Хуа Чэн хватает руками воздух, надеясь ухватиться хоть за что-нибудь, но чужая рука, грубо вздернув за ворот пуловера, отшвыривает его на землю. – Набегались. Хватит! – ревёт Сяолун. – Сколько можно уже был эгоистом?! Хоть раз, просто один единственный раз побудь человеком! А не ничтожеством! Ты, эгоистичная самолюбивая мразь! – удар ногой оказывается настолько сильным, что Хуа Чэна буквально подкидывает над землей и отбрасывает в сторону. Ему кажется, что треснутые рёбра пронзают его лёгкие подобно штыкам. Он когда-то читал на уроке литературы, как солдаты героически бросались в бой, и пули впивались в их грудь, обжигая кожу, пробивая сердце. Быть может так будет и с ним? Он почти надеется на это. – Чего разлёгся? Голос дяди звучит где-то сверху, но Хуа Чэн не может даже вздохнуть, не то-что поднять голову. – Так не пойдёт, – снова начинает злиться Сяолун. – Ты можешь хоть иногда не приносить неприятности окружающим? – его голос наполняется сталью. – Встань! Хуа Чэн сжимает губы, сдерживая рвущийся наружу стон боли, злобы и отчаяния. Может, если он ничего не будет делать всё закончится быстро? Он сможет увидеть маму и Билла. Боже он так виноват перед этим щенком, за то, что не уберёг, не защитил… – Ах ты же гадина, – Сяолун собирает в кулак ткань на спине Хуа Чэна и поднимает на ноги, но последние совершенно не держат, и мальчишка кулем падает на колени. – Продолжаешь упрямиться? Характер показываешь? Да встань уже! – очередная попытка поднять Хуа Чэна на ноги оказывается более удачной, но ноги мальчишки продолжают подгибаться и Сяолун хватает его за плечо, удерживая на месте. – Стой, – команда дяди, жёсткая и непреклонная, заставляет Хуа Чэна очнуться. – Ну вот. И не дёргайся, – он продолжает держать племянника одной рукой, в то время как второй вздёргивает затвор. И тут Хуа Чэн вспоминает странного копа: его кислую мину и совершенно неуместное тревожное выражение лица, когда он пытался спрыгнуть из окна. А ещё его этого тихого друга с жеманной улыбкой. Он был словно вырванной из чьей-то жизни страницей. Историей, у которой не было начала и конца и лишь пара абзацев, которые не трогали души людей. Но вот только их обоих волновали последние. Несмотря ни на что. Просто так, ни за что. И Хуа Чэн хочет бы быть таким же. Он очень хочет вырасти и быть справедливым. Быть смелым. И иметь силы защититься и защитить своих людей. – По-мо-гите, – еле выдавливает из себя Хуа Чэн, больше не желая ждать конца. – Да как ты смеешь? – шипит Сяолун. Его пальцы сжимаются на плече, но боль в груди настолько сильная, что Хуа Чэн не чувствует, как вывихнутое плечо почти скрипит под натиском чужой силы. – Как ты смеешь!? – ревёт Сяолун и его крик смешивается с криком помощи Хуа Чэна. Вой пронзает воздух, поднимается вместе с выстрелами к кронам деревьев и рассеивается в небе. Испуганные птиц срываются с ветвей, но шелест их крыльев настолько тихий, что он теряется за какофонией криков, ударов и скрежета. «Горячо» – проносится в голове Хуа Чэна. Его, наконец-то, отпускают и он может отдохнуть. Земля под ним покрыта листвой, влажной и липкой. Может был дождь? Да, вероятно. Поэтому так свежо и дышится легко. И больше не ломит рёбра, не болит плечо. И тихо. Впервые за долгие месяцы тишина не пугает Хуа Чэна. Она словно говорит: «ты снова дома».

֍ ֍ ֍

– Мы никогда не думали, что всё может быть так… вот, – голос женщины дрожит и срывается на последних словах, переходя в судорожный вздох. Её волосы полны седины, а хрупкие плечи в объятиях столь же не молодых рук подрагивают от приступа плача. – Мы правда, никогда… – она замолкает на полуслове, и прижав платок к губам, заливается слезами. Ей тяжело вновь видеть могилу любимой дочери, но ещё тяжелее осознавать потерю сына. – Мне очень жаль, – Му Цин стоит позади пожилой четы, склонив голову. Он не знает куда деть руки и потому сжав кулаки, спивается пальцами себе в ладони. Вероятно было бы лучше оставить всё как есть и уехать уже от сюда, но ноги не желали двигаться с места. Му Цин знает, он жестокий. Он из числа людей, которые не дают второй «шанс» и кардинальные решения видятся ему лучшим выходом из положения. Этому его научили люди. Ведь именно так все поступали с ним. А он лишь принял правила игры и платил той же монетой. Должно быть именно потому Фэн Синь и оставил его. Но даже так, ему совестно видеть слезы этих людей, даже несмотря на то, кем был их сын. – Простите, – шепчет Му Цин, не рассчитывая, что его слова достигнут слуха безутешных родителей. Он говорит это в пустоту, а может быть тому богу, в которого не особо верит. Но его слова всё же касаются сознания пожилого мужчины и тот оборачивается. Серые глаза его поблекли, то ли от старости, то ли от горя, и смотрят будто в пустоту. Он оставляет жену позади, встаёт перед Му Цином лицом к лицу, не отводя взгляда и не позволяя отвернуться. – Мы все совершаем ошибки. Но наши ошибки не должны калечить жизни. Му Цин плотнее сжимает губы. Ему и без того будут сниться кошмары ближайшие пару месяцев. Так было всегда, когда ему приходилось видеть кровь и смерть. И слова, которые намеревался произнести старший Хуа, были для него лишними. Он не желал слышать их. Он и без того догадывался о их содержимости. – Но знаете, молодой человек, – мужчина облизывае губы, и совладав с голосом продолжает, – нельзя думать лишь о потерях, нужно думать и о том, что удалось спасти. Вы спасли нашего внука, – его пальцы обхватывают сжатый кулак Му Цина, заставляя последнего запоздало вздрогнуть, и слабо сжав, выпускают вмиг ослабевшую руку. – Спасибо... Му Цин не помнил, как покинул кладбище и добрался до машины. В его голове словно свились в спираль слова, звуки и лица – и он понятия не имел что чувствует от всего этого. Но стоило ему сесть за руль как рука сама потянулась за телефоном. Пара гудков и давно знакомый голос словно поставил точку в этой главе, давая Му Цину силы начать новую. По крайней мере даже если она будет короткой, в ней не будет недосказанности, а значит и сожалений тоже не останется. А этого Му Цину уже было достаточно.

֍ ֍ ֍

Хуа Чэн привстал на цыпочки, стараясь нависнуть над раковиной как можно ближе к зеркалу. Он намеревался заглянуть под самоклеящуюся повязку на шее. Мысли, что он может под не увидеть, будоражили его. Хуа Чэн находился в больнице уже две недели, но первые четыре дня он совсем не помнил. Он слышал, что потерял много крови и было переливание, но в целом не испытывал по этому поводу никаких особых эмоций. Кроме одной: он наконец-то ощутил спокойствие. Хуа Чэн спал большую часть дня и все ночи напролёт и первое время ему казалось, что он попал в рай. У него ничего не болело. Тело было тяжёлым, расслабленным, полным истомы. И только пару дней назад он начал осознавать, что с ним произошло. Как оказалось пара рёбер у него и правда были сломаны. Но лёгкие кости не затронули, так что в целом беспокоиться было не о чем. Плечо правда снова оказалось в бандаже, что само по себе было малоприятным. Но что по-настоящему причиняло неудобства, так это многочисленные повязки на шее. И именно это больше всего не давало покоя пытливому уму Хуа Чэна. На самом деле тянули и зудели скорее не сами повязки, а швы. Всего их со слов врача было девять. Вероятно, если бы не подоспевший коп в лице Му Цина всё оказалось бы куда хуже. Его выстрел вывел из строя дядю и ружье в руке последнего дернулось лишь слегка зацепив шею Хуа Чэна и оставив не слабый такой ожёг до самого уха. Но врачи как один говорят, что ожёг не оставит шрама, в отличии от раны. И Хуа Чэн уже облазил весь пинтерес от скуки и съедаемого интереса, а как, собственно, будет выглядеть его шея после того, как снимут швы. Большую часть бинтов с шеи сняли два дня назад. И теперь кожа больше не зудела от разного рода мазей, сеток и сдавливающей подобно удавке ленты бинта. Зато белая широкая повязка, закрывающая собой швы, мучала воображение Хуа Чэна своей загадочностью. И он намеревался, наконец-то, заглянуть уже под неё. – А что ты делаешь? – Хуа Чэн чуть было не сворачивает себе шею, разворачиваясь на месте в сторону нежданного гостя. – Ничего, – он прячет руки за спину, сам не понимая зачем он это делает. – Хм… – молодой человек склоняет на бок голову. Его прищур забавляет Хуа Чэна. Глаза полнятся игривостью, а улыбка, которая следуют за взглядом, уже не кажется Хуа Чэну жеманной. Что изменилось – было сложно сказать, но теперь она была куда искренней и более теплой. – Я принёс эклеры, – он мотнул головой в сторону палаты. – Твои дедушка с бабушкой сказали ты такие любишь. Составишь компанию? – Да, – с охотой соглашается Хуа Чэн, оставляя задумку залезть под пластырь до другого раза. – Эм… Се Лянь? – Ммм? – парень дожидается, когда Хуа Чэн поравняется с ним, после чего прикрывает дверь в уборную. – А вы каких людей предпочитаете? – Хуа Чэн скребёт край повязки. Ему кажется, что от клея его кожа скоро просто на просто растворится. – О чем ты? – Ну, – тянет Хуа Чэн, не зная, как правильно сформулировать вопрос, – со шрамами или без? – О, боже, – смех сам собой вырывается из груди Се Ляня, заставив слегка покраснеть. – Разве это имеет значения? – Если я спрашиваю, значит имеет, – рассудительно кивает Хуа Чэн и чуть склонив голову на бок кидает взгляд на Се Ляня. Его глаза, насыщенно карие в обрамлении чёрных острых ресниц, в свете ламп завораживают. И Се Лянь не находит других слов, чтобы ответить, как: – Умных, Хуа Чэн. Я люблю, умных…