Приоткрывая Завесу

– Вы знаете, для чего вы здесь. Унизительно. Бледное пятно на фоне яркого витражного окна: Тревельян похожа на поставленного в угол шкодливого ребенка. Ставка командования за ее спиной купается в лучах закатного солнца, добавляет драматичности настроениям присутствующих. Перед судом над магистром Эримондом Кассандра и Лелиана настояли , что произошедшее в Адаманте должно остаться тайной любой ценой. Даже если для этого придется публично казнить венатори и запугать до полусмерти приближенных леди Инквизитора, чудом выбравшихся из Тени. На всякий случай. Благодарить за это стоило Блек… Нет, Ренье, принявшего произошедшее со Стражами настолько близко к сердцу, что остатки совести побудили бывшего шевалье дезертировать повторно. Солас, привыкший к постоянным угрозам от церковников, на его фоне выглядел пугающе спокойным. Наблюдая за происходящим, она вспоминает как же сильно это бесило раньше. То, как все решалось: кем-то, за нее. — Магу и наказание для магов. Ритуал Усмирения. Выражение ужаса, застывшее на лице Эримонда, почти катарсис. А ведь еще минуту назад он так храбрился: кривлялся с надменной ухмылкой, просил о смерти. Быстрой, практически безболезненной. Он ее не заслужил. Даже он, этот отвратительный во всех отношениях человек, пытался отнять у нее то, что принадлежало Тревельян по праву. Советники рекомендовали казнь. Но решение все равно за ней. В конце концов, Лелиана всегда может послать одного из своих людей отрезать Эримонду язык. Разумеется, в Тевинтере после этого ее будут ненавидеть. Венатори позаботятся об этом. Но сейчас они не в Тевинтере, они на Юге. А она – Вестница Андрасте, выведенная Пророчицей невредимой из Тени. Та, кому сам Создатель даровал ключ к Завесе и свое благословение. Инквизитор. Однако покидает она тронный зал в спешке: не как лидер, не как чья-то икона, а как девчонка, какой видят ее советники. Шлейф красного платья тянется за ней кровавым следом. Спрятаться, привести в порядок мысли, вот что ей сейчас жизненно необходимо. Не наблюдать за последствиями. Ведь не Пророчица вывела ее из Тени, а умирающая Джустиния. Не Создатель даровал ей зудящую метку поперек ладони. То была… случайность. Тревельян все еще верит, в присущей ей манере. Песнь не может знать все, так ведь? Создателю не нужно во плоти выйти ей навстречу и сжать отмеченную руку, чтобы убедить ее в своем существовании. В том, что Он незримой тенью стоит за вереницей событий, закрученных в воронку Бреши. Его пути неисповедимы, а замысел тонкими нитями пронзает все сущее. Вложенное Им в чьи-то уста слово, направленный Им взгляд. Аккуратно распределенное безразличие. Все это меняет ход истории так или иначе. Это не значит, что ей не хочется увидеть Его во всем великолепии, разумеется. Узоры, похожие на рельеф гор на картах или поверхность кожи на кончиках пальцев: она раз за разом рисует их на клочке бумаги, обводит в круг. Один, еще один и еще. “Сфера, которая была у Корифея, и та его сила...Это все эльфийское.” Верхушка пера, замусоленная, зажата между зубами. Вот-вот будет откушена. У нее нет причин не доверять Соласу: его советы с первых дней отличались мудростью и глубинным пониманием практически любого вопроса. Если он говорит, что артефакт имеет эльфийское происхождение, так и есть. Только вот… что следует из этого знания? Зачем эльфам ключ от Тени? Манипулировать Завесой для прямого взаимодействия с духами? Но духа и так можно призвать или задать вопросы во сне. “Люди и вправду могут, не подумав, наброситься на эльфов.” Ее слова. Но мысль… не оставляет ее, пока Тревельян штудирует книги на полках в своих покоях. Эльфийский она знает урывками из полуразмытых детских воспоминаний, поэтому любая аутентичная литература больше заставляет ее голову неприятно гудеть, чем помогает. А пересказы долийских легенд, записанные со слов кочевых эльфов братом Дженитиви, невероятно сухи. Не говоря о том, что переводы могут содержать ошибки. Множатся исписанные листы пергамента, чернильные пятна и потраченные часы. В погоне за истиной следить за временем просто не получается. Как и за дверью. – Здравствуй, я лишь хотел… Судя по звуку, он застывает у края выложенных кругом книг и записок. Словно сквозь разрыв, навязчивая идея привнесла в аскетичное жилище Инквизитора почти первобытный хаос: ни на коврах, ни на столе нет больше свободного места. – Что тут происходит? В ответ она лишь ворчит из-под лежащего на лице увесистого тома “В поисках знания”. Солас последний, кого она хочет сейчас видеть. И дело даже не в том, что он скорее всего расстроен ее решением касательно Эримонда. И уж точно не в том, что она, возможно, напугала всех своим отсутствием в… э-э-э, пару дней? О нет, она сделала нечто более ужасное – использовала информацию, которую он поведал ей, не во благо. И то, как мягко он говорит, как сквозит беспокойство в его голосе, делает все только хуже. – Ты сказал, что сфера эльфийская. Зачем эльфам артефакт, способный прорвать Завесу? Он очарователен, когда хмурится. И наверняка хмурится сию минуту. Может, ну ее, эту книгу..? Нет. Она не заслужила на него сейчас смотреть. – Древние эльфы владели магией в форме самой совершенной. Построенная на руинах их цивилизации новая Империя людей на Севере многими считается колыбелью мистицизма, – чуть погодя отвечает на ее вопрос Солас, устало вздыхая. – Пусть лишь фрагмент того, что в Тени я наблюдал, правдив. Для тех времен вопрос ‘зачем’ у магов не стоял. Лишь ‘как’ что-то можно воплотить в реальность. – А что, если это они создали барьер? Что, если его не было раньше? Между ними повисает напряженная пауза. Предположение способное развенчать всю андрастианскую веру. – Аделина… – Что? – Ты задаешь опасные вопросы. Вопросы, которые могут стать поводом для очередного священного похода твоей Церкви. – Я задаю их тебе, а не преподобным матерям. Это большая разница! – И, высоко ценя твою чуткость, я прошу тебя лишь об одном. Одуматься. Проблема в том, что он просит слишком много. Ее разум уже отравлен, и поселившийся там червь пирует смятением и тревогой. Ее надеждой. Под тяжестью чужого тела проминается пуховая перина, приветственно скрипит роскошный деревянный каркас огромной кровати. Ловкие пальцы обхватывают корешок и убирают в сторону мемуары Дженитиви. На секунду Тревельян, до этого сокрытая под их страницами, слепнет. Остроухий силуэт, окруженный цветными переливами света сквозь стекло балконных дверей, выглядит почти неземным. Пока ее глаза не привыкают к его простоте и плоскости. – Посмотри на себя, – в противовес своему очевидному негодованию он воркует над ней словно токующий голубь. – Уставшая, напряженная. Ты хоть иногда прерывалась на сон, радость моя? – Ты не злишься? Он качает головой и как-то печально улыбается. – С чего бы мне злиться? Напротив, я беспокоюсь о тебе. Бремя, что ты несешь на своих хрупких плечах, невыносимо тяжкое. И недавние откровения не могли не… добавить ему веса. Солас прав, конечно же. Он всегда прав. Ну, или почти всегда. На выдохе она покидает объятия подушек и упирается лбом в его плечо, кремень посреди непостоянного и размытого окружения. В ответ на ее предплечье ложится его теплая широкая ладонь. – Терять самообладание из-за сильных переживаний для лидера роскошь непозволительная. – Пфф! Этот винт заслужил свой приговор. – Винт? Ты слишком много общаешься с Быком. – А ты слишком впечатлительный. Негодование поднимается в груди, как пузырьки воздуха со дна бурлящего на костре котелка. Но и оседает так же быстро без жара, что довело варево до кипения. Как он это делает? Всего несколько минут назад его присутствие было для нее невыносимо, а сейчас она не может себе представить каково это – остаться одной в этой усыпанной рукописными заметками комнате. Решать чужие судьбы ей все еще в тягость. А самое заветное желание - лежать целыми днями, не открывая глаз. Лишь бы он был рядом. Чтобы составить компанию ее одиночеству своим собственным. Так они шутили иногда. Бретель ночной сорочки мягко спадает по бледной коже, когда она придвигается ближе. Солас бретель было возвращает на место. Задерживается на секунду, и… одним пальцем перемещает обратно вниз. Аделина едва сдерживается, чтобы не издать звук недостойный леди ее положения. – Быть может, нам просто следует перекрыть эти впечатления новыми. Как считаешь? Ей не нужно предлагать дважды. Пергамент, до этого аккуратно разложенный на покрывале, взмывает в воздух. Разлетается по сторонам будто потревоженный неловким движением рой полуночных мотыльков. Эхом от стен отражается тихий смех, изредка прерываемый звуками поцелуев, шуршанием бумаги и ткани. В какой-то момент он касается ее щеки, чтобы перенаправить все внимание целиком и полностью на себя. – Тебе не обязательно быть ни поборницей какого-либо божества, ни самой богиней, чтобы я благоговел перед тобою. Ты же знаешь? Тревельян сглатывает. Была бы она здесь, если отдала предпочтение заурядности? Нет, конечно. Она была бы мертва. Камень в скрюченной позе на руинах храма Священного Праха. Но она сунула нос куда не стоило и поступила бы так снова, представься случай. Соласу об этом знать не обязательно. Поэтому она только покорно склоняет голову и льнет к жару чужой кожи. Зеркально повторяет его собственный жест контроля и нежности: обводит уголок губ большим пальцем. – Научи меня. Он удивленно приподнимает густые брови. – Чему, радость моя? – Видеть то, что ты разглядел во мне. Поделись мудростью, собранной во снах. Я не справлюсь одна. Не с этим. Напротив лишь взгляд, похожий на свой собственный. Ошеломленный, полный сомнений. Затем – обожания. Слепого, иррационального обожания. Так зацветшая вода, которой больше некуда бежать, наконец, становится болотом.