Падший

      Сентябрь              Он её не увидит. Прошлый год был не сладок — обжигал каждый день, но у него была надежда. Надежда увидеть своего Ангела — хотя бы издали. Это было словно бодроперцовое, забвения и амортенция одновременно. Хотелось парить, кричать и дышать полной грудью. Полной. Забыв о сломанных и неправильно сросшихся рёбрах. Забыв о боли.       Не вышло.       Как бы ему не хотелось — не вышло.       Тео никому не скажет — как он поджигал галереи с Её именем на губах. Её именем, Её светлым именем, во имя Неё, во славу Её. Он был одержим, болен, заражён, отравлен. Никто, ни одна живая душа не знала, не ведала — и, как он надеялся, не узнает.       Она была, есть и будет его маленьким секретом. Ночной фантазией с некоторых пор — с тех самых, как он понял, что его не отпустит ни-ког-да. Хоть бы он руки до мозолей стёр, легче не станет. Так и будет, будет скрежетать: неслышно, невидимо, но ощутимо — скрести где-то под рёбрами, обжигая какие-то загадочные нити прямо под глазами. Заставляя дышать через раз и прятать глаза в пол.              Октябрь              Больно-больно-больно…       Как же больно…       Он даже не предполагал, что это будет так — до вывернутых на изнанку рёбер, спазмов, горящего огнём горла. Казалось бы — давно было ясно и так, что отца казнят. Но как же больно, Мерлин подери! Потому что всё кончится? Нихрена. Его сломали, его давно сломали — и физически и морально. А маленький мальчик упрямо склеивал осколки того, что было Теодором Ноттом — упрямо, тщательно, пусть и криво. Осталась только оболочка, грёбанная маска — но её Тео носит упрямо и методично, лишь наедине с самим собой позволяя послабления. Когда никто не видит.       Как же прекрасно, что можно напиться. Как же ужасно, что это можно…       Удивительная Грейнджер, непонятная Грейнджер — которая вдруг оказывается вовсе не бесчувственной сукой. Дракс, который тормозит расспросы этой надоедливой пчёлки — спасибо ему. Тео не думал, что может быть настолько кому-то благодарен за простое движение головы, и настолько не способен на благодарность физически. Мир словно выжрал дотла ту крошечную радугу, что он держал в себе.       И её нет. Нет милого Ангела, на которую лишь взглянешь — и дышать хочется. А воспоминания всё тусклее с каждым днём.       …Когда малютка Грейнджер (она и впрямь малютка — о, он видел, как Драко втащил её в палату, крошечную, буквально пушинку, и белую как мел — белее самого Малфоя) попала к Помфри, из-за него, Нотта, попала — ему стало страшно. Захотелось на секунду сорвать с себя надоевшую шкуру, опостылевшую — и отдать всё, что осталось. Чтобы помочь.       …Так странно и волнительно было наблюдать со стороны за чужим счастьем. В груди теплело, он даже хотел улыбаться — искренне, а не через силу. Он видел, как у Малфоя тряслись руки, когда он пытался прижать к постели выгибающееся в судорогах тело, как он сжимал губы в линию — чтобы не дрожали. Думал про себя: а что, если бы он оказался на месте Драко? Сошёл бы с ума?       Определённо. Точно бы сошел.       А Грейнджер не видит этого. Не слышит тихого шёпота блондина, стоящего на коленях рядом с её постелью.       — Дракс, скажи ей. Скажи, чтобы поздно не было, — всё, что он выдавливает из себя, прижатый к койке раскалывающей голову болью.       — Заткнись, — Малфой только огрызается и обжигает его взглядом. — Заткнись, ясно? Не твоё дело.       Дурак, думает Тео. Какой же дурак — он имеет счастье держать девушку за руку. Тео бы умер от такого сразу, с первым же вздохом. Он тоскует по своему Ангелу до кровавых слёз.       — Ты женишься на Астории? — Этот вопрос лишает последних сил, но не надежды.       Злой взгляд, испепеляющий.       — Заткнись. Я никогда на ней не женюсь — и всё, ясно?       Можно умереть.       Можно ведь?..              Ноябрь.              …Едва он подхватывает Драко под руку по просьбе Забини, как понимает, что дело не в алкоголе. И через несколько метров тяжелого пути, уже за дверями комнаты, он чуть было не отшатывается в ужасе от обилия крови. Она везде — на лице, на рубашке, на руках.       И всё сливается в один поток причитаний и взмахов палочкой на долгие, тягучие минуты, похожие на мёд. И на его робкое «может, позвать Грейнджер?» — ведь она-то точно знает, что делать, он получает поток отборных ругательств от Малфоя.       «Дурак!» — хочется закричать в самое ухо. Дурак! Слепой? Или он настолько похоронил себя? Наверное, второе. Тогда дважды дурак.       …А она всё же появляется, орёт на всех, но делает своё дело. И Нотт получает свою порцию ругани — но, довольный, сидит в углу, наблюдая за ними из-под полуопущенных ресниц. Радуясь за этого белобрысого дурака. Радуясь, что хоть кому-то достаётся возможность держать за руку своего Ангела.       А стоило бы, наверное, разозлиться на Малфоя, легко и непринужденно работающего аж на два фронта. Стоило бы? Но Тео прекрасно помнит слова Драко про «не собираюсь» — и это немного греет душу. Пусть, пусть сейчас он никто, не имеет ни гроша (а имеет ли душу вообще или всю её растерял в пьяном угаре?) — но он сделает всё по-своему. И ему будет, что предложить своему Ангелу.                     Декабрь              Его чуть было не затошнило от карамельности этих коллективных танцев в гостиной.       Но он сдержался — из человеколюбия и непонятно чего ещё.       Никто, никто из них не был виноват в том, что Теодору Нотту паршиво — да так, что хочется выть и ломать себе пальцы. Никто из них этого не увидел: Тео натянул привычную маску и просто смотрел, хоть внутри бесновалась его собственная пустота.              Январь              Пусто.       Бело.       Вязко.       Отчаянно.       Ступени на астрономической башне заледенели, все, до одной — он сам проверил, сосчитал всеми рёбрами. Раз пятнадцать, наверное.              Февраль              Он всерьёз задумался о том, что же делает человека человеком. Спросил об этом Грейнджер — она посоветовала ему почитать Библию и Дарвина и почему-то засмеялась. Нотт редко видел, чтобы она действительно смеялась — искренне, тихо и светло. От этого он даже немного повеселел и сам.       А Грейнджер не унималась — вечером притащила ему Шекспира. Словно он его не читал. А ещё звалась самой умной ведьмой своего поколения. Эх…       В тотализаторе на пару «Грейнджер-Малфой» он решил не участвовать, просто из принципа. Только не смог определиться, из какого — но это ничего не меняло.       Завидовал ли он? Нет. Ни капли.       Он смог спрятать свои драгоценные воспоминания ото всех, даже от себя самого. Сам себе стал напоминать Голлума (спасибо, Грейнджер), что каждую ночь сдавленно рычал в подушку, не находя смелости произнести имя Ангела вслух.        Зато каждое утро не краснел, когда домовики школы качали головами на испачканные простыни. Оброс бронёй, пусть и не там, где следовало.       …Она, эта броня, не помешала бы ему тогда, много лет назад — когда он лишился единственного человека, любившего его безусловно. Но маховики времени были уничтожены.       Ведь уничтожены же, да?       Запись на полях: «поискать данные о первых маховиках в Архиве» — ну да, конечно, так тебя и пустят, щенок… А проклятое «а вдруг?» щекочет шею скользящим узлом.              Март              «А можно я просто ёбну этого урода Розье Авадой? И всё кончится?»       Нет, нет кончится.       Малфой, кажется, думает о том же. Просто молчит. Но иногда им хватает одного взгляда, чтоб понять мысли друг друга.       И это совершенно не значит, что Тео мечтает залезть к тому в штаны. Дурь какая-то.       Хотя вчера он попал в двусмысленное положение, когда притаился в углу гостиной, погруженный в свои мысли, а полуголый Малфой вышел из комнаты за водой. Красив, подлец. «Сам бы дал — да не возьмёт» — какая же чушь иногда в голову лезет… И хорошо, что Дракс его не заметил: не пришлось объясняться за внеплановый стояк.       Нет, Тео не гей, определённо нет. Это просто физиология.       Просто это гребанная весна. У всех в голове весна — а у него?..       А у него пустота. Только слепая преданность и почти истлевшая надежда.       Дафна написала ему короткое письмо, почти записку: что они вернулись в Англию.       Кто бы сомневался! Гринграсс первое, что сделал — докопался до Малфоя. Сам факт убивал: ведь ублюдок пытался продать свою дочь. Как они живут с этим, как? Это же отвратительно.       А они живут, поколениями. Домами.       «И мы бы жили, и не пикнули бы», — да-да, точно. Так и было бы. Интересно, что бы решил отец? Кого бы он купил для Тео? Или, наоборот, продал бы его?              Апрель              Он погружался в свои исследования, как в пруд к русалкам — на ощупь, но с чётким решением не выниривать, пока…       Пока что?       Пока что-то не отыщет? Не поймёт? Не разгадает?       А картинка ужасающая. И ведь и Дракс, и Избранный прекрасно это понимают. Почему эта ёбаная война их никак не отпустит? Ведь всё же уже, всё — нет, вот опять. Недобитки. Недодавки. Недоделки.       Прорастая сквозь камень реальности дьявольскими силками, опутывая всех за ноги — лезут и лезут, словно им тут чем-то намазано, мёдом, кажется.       Найти бы на них управу или…       Или.       Или!       Сделать вид, что поддался этим их убеждениям. Ну, а что? Терять ему, вроде, нечего. Уже — нечего. С другой стороны, он всегда успеет это сделать, был бы повод — а просто так пачкаться снова в этом дерьме не было ни сил, ни желания.       Грейнджер уговорила его пойти к ней в отдел. Тео чуть не лишился дара речи — специальный отдел при Аврорате для самой Золотой девочки! Как только Визенгамот не подавился с такой новости. Скитер точно удар хватит.       А работа интересная, потенциально. И конечно же — он согласен. Он на всё будет согласен, хоть столы в "Дырявом" мыть — лишь бы начать, хоть с чего-то. А не с пепелища.              Май              Кроха Грейнджер и тут всех обскакала, додумавшись зажать Нотта в углу архива и в лоб спросить о том, где он ночует.       А где он ночует? Здесь. Из «Дырявого» попросили три дня назад, как только закончились деньги, а до получки ещё ого-го.       Настырная — впихнула ему ключ и бумажку с адресом. И пришла вечером, за руку дотащила до самого дома, долго объясняла, что и почему. А Нотт чуть не расплакался, как мальчишка. Потому что первый, первый, сука, раз, кто-то настолько, казалось, далёкий и счастливый просто так нанёс ему добро и причинил пользу. Бескорыстно и искренне. Обиды на бывших сокурсников у него не было, нет — он прекрасно знал, что у всех свои проблемы. Тем более, что он самоустранился из их компании ещё на моменте посадки в поезд в Хогвартсе, но жалкое «а вдруг?» грызло горло изнутри.       Ну, и вот оно — твоё «вдруг». Доволен? Обескуражен?       Кушайте, господин Нотт, не обляпайтесь.              Июнь        Разорвать.       На клочки.       Это первое, что приходит в его буйную голову, едва он узнаёт, что случилось. А её — её спрятать. Скрыть ото всех и от всего, за спину, за щитом… Как бы он не хотел промолчать сейчас, а уже выдал себя — своей несдержанной реакцией. Поттер точно заметил, это видно по глазам. И ничего, ничего не сказал! Лишь позже сунул в руку несколько галлеонов и тихо добавил «покорми её хоть, Ромео». Гребаный Избранный и его несмешные шутки. Сейчас Тео умирать не собирался — ему только что понравилось жить. Буквально несколько минут назад, словно в кровь влили ад-ре-на-лин, прямой наводкой в сердце.       Малфой мерзавец. Какой же мерзавец — ведь всё он знал. Догадался. Но молчал. Зачем? Чтобы помучать? Или просто не хотел вмешиваться?       Плевать.       — Тори?..                     Тео мерил шагами гостиную в доме Гермионы. Здесь почти ничего и не изменилось с того момента, как он сюда «заселился»: он всего пару раз ночевал на диване в гостиной. Тишина пустующего дома давила на него хуже мраморной плиты, что украшала надгробие его отца. Он просто не смог, не вытянул — и искал всякий предлог для того, чтобы не возвращаться сюда. Ему было тошно находится одному хоть в каком-то месте, которое могло попасть под определение «дом».       Он не хотел обижать или расстраивать Гермиону — ведь дело было не в ней, не в самом доме, а в нём, в Тео. В конце концов, он был искренне благодарен девушке за то, что она предоставила ему жилище. А теперь…       А что теперь? Что дальше?       — Что дальше? — Тихо прошептала Астория. — Что дальше, Тео?       Она поднялась с дивана и, встав у него на пути, прервала бесконечные, казалось, метания парня.       — Дальше? Я не знаю, Тори, — он вымученно улыбнулся и запустил руки в свою кудрявую шевелюру — чтобы хоть как-то их занять, чтобы не тянуться к ней своими руками, кровавыми руками, грязными — к своему милому Ангелу.       Ангел фыркнула, дернув подбородком.       — Соберись, Нотт. Нам нужно что-то решать.       Тео похлопал глазами.       — Нам?..       Астория нахмурилась на мгновение, но тут же улыбнулась, едва ощутимо сжимая пальцами его плечо.       — Я не умею о таком говорить. Ты, как я понимаю, тоже. Я могу говорить по сценарию, громко и красиво — меня этому долго учили. А вот если сценария нет? Я не знаю, что мне делать, Тео. За последние сутки с небольшим я потеряла практически всё… Статус, положение, семью. Но мне почему-то кажется, что обрела я куда больше.       Тео смотрел на неё неверящим взглядом.       — Знаешь, — она сделала полшага в сторону. — Драко мне сказал одну примечательную вещь. Не то, чтобы это что-то новое, но сейчас ставки поменялись. Сейчас мне надо сделать выбор, который определит мою судьбу в дальнейшем. И я должна это сделать, понимаешь? Я чувствую. Но я не смогу сделать это одна.       Тео шумно выдохнул и опустился прямо на пыльный ковёр гостиной, скрещивая ноги.       — Так, подожди. Тори, ты всё в…       — Нет, Тео. Я ничего ни с чем не смешиваю. Я теперь сама по себе, если хочу жить дальше, понимаешь? Я не хочу быть мебельным гарнитуром!       — Каким ещё гарнитуром? — Нотт уже ничего не понимал. — Тори, подожди, подожди секунду! Я же… Послушай. Меня послушай, хорошо? — Он громко прочистил горло. — Я сегодня чуть с ума не сошёл, когда это всё услышал. Я совершенно точно поддержу тебя в твоём решении, тут никаких «если» или «но», весь этот идиотизм с чистотой крови и договорными браками — он привел всех нас на край, ты же понимаешь? Ты понимаешь. Лучше, чем кто-либо.       Астория не перебивала, только лишь опустилась на ковёр напротив него.       — Знаешь, чей это дом? — Его глаза горели. — Это дом Грейнджер. Вернее, её родителей, но не суть. Ты хоть понимаешь это? Я тут живу, Тори. Вот просто так — живу! Потому что она мне предложила. Даже не так: потребовала. Поверь мне, всё, что ты здесь видишь — не моих рук дело. Тут пусто, я тут мало бываю, да дело и не в этом. Что нам всем вбивали в голову с детства? Помнишь? Конечно, ты помнишь. Что магглы неотесанные, грязные животные, достойны лишь быть прислугой волшебникам. Всю эту чушь. Меня от неё просто выворачивает. Не поверишь, всегда выворачивало.       — Тео… Я не понимаю, к чему ты ведешь.       — Ох, драккл, я и сам не до конца понимаю. Всё сегодня идёт наперекосяк, — он нервно усмехнулся. — Послушай… У меня нихрена нет. Я живу в чужом доме. У меня нет титула, я даже не наследник рода. Я работаю в Министерстве Магии. Я — этакий нулевой человек. Но я хочу добиться всего сам. Сам, понимаешь? И к Мордреду все эти кровные узы, чихать я на них хотел.       Астория смотрела на него во все глаза, машинально перебирая пальцами подол платья. Она всегда запрещала себе даже думать о таком. Даже мечтать. Это жило в самом тёмном уголке сердца, надежно запрятанное за тысячей замков и дверей. Потому что — «нельзя». Потому, что «ты обещана Малфою». Потому что деньги. Потому…       — Да пошло оно, — зашипела она, опираясь руками на ковёр и придвигаясь ближе к Тео. — Пошли они все, Тео!       — Я не…       Он не успел договорить, когда Тори почти вцепилась тонкими пальчиками в его кудри и, настойчиво притянув ближе, жадно поцеловала в губы. Он забыл, как дышать.       — Тори, я так давно…       — Замолчи, — она придвинулась ещё ближе. — Мерлин, Нотт, хватит болтать…