Об орлах и дождях

В чашке плескалась темно-красная жидкость. Ее вкус уже почти не ощущался на языке — настолько рутинным для меня стало потребление этого напитка. Никогда не пробовал пить настойку в чистом виде: даже несколько ее капель хватало, чтобы придать целому стакану чая этот странный запах и вкус. Но почему-то именно сегодня все осточертело настолько, что я был готов погнаться за любым новым ощущением. О девушке из отряда ничего не было слышно, и приходилось проводить вечера как и раньше. Решив, что обращаться с фамильным напитком все же следует как подобает, вне зависимости от моих намерений, я встал и направился к одному из шкафов у стены. На стеклянной полке стояла старинная стопка. Еще из тех времен, когда хрустальный сервиз был доступен лишь тем, кто знал, что римляне клали ладони на шары горного хрусталя, чтобы охладить тело и разум. Римляне… от них мои предки получили свою фамилию и орла, чья мудрость преумножилась со времен города Юстиниана. Вот и сейчас две главы изящно вырезанного на стенке сосуда орла бесстрастно смотрели на восток и запад. В детстве я боялся, что хищные головы повернутся, и глаза обрушат на меня мудрость веков. Но теперь мне уже все равно, потому что я знаю, что они слепы на севере и юге. Взяв стопку, я вернулся к столу. Неспешно откупорив бутылку, наклонил ее и стал наблюдать, как дорожка настойки течет по краю сосуда, прямо между птичьих голов. Лейся-лейся, подумал я. Эти головы забыли друг друга уже так давно, что и не заметят, как ты их разделяешь. Ободок жидкости достиг шей орла, и на этом я решил остановиться. Отставил бутылку и поднес стопку к губам. Запах был все тот же, знакомый, но во много раз резче и острее. Фамильный рецепт… ее делали задолго до того, как в этой глуши появился город, и задолго до меня самого. А вот исчезнуть ей суждено вместе со мной. Даже забавно, что в какой-то момент своей жизни понимаешь — ты и есть результат всей пролитой крови, предательств, союзов, примирений и эпохальных событий, в которых бессчетное число веков участвовали твои предки. Настоящий итог всех этих человеческих жизней — не воцарение нового князя, не подписанный обреченной рукой где-то в северных лесах манифест. Не история этого чего-то темного, вязкого и так бесконечно далекого, называемого страной. Настоящий итог — это ты. Я. Последний, чей конец жизни будет отмечен не смертью, а каплей, падающей на пол или подол нерадивой хозяйки из пустой бутылки. Я поднял руку, салютуя всем и никому сразу, и опрокинул в рот все содержимое стопки. По языку расползлось все то же глухое, похожее на издевательство ощущение: как будто я снова пил чай, а не чистую, не разбавленную ничем настойку. Мне понадобилась пара мгновений, чтобы понять, в чем дело. Было уже темно, и чернота леса украла из дома все краски, забрав и густую, яркую красноту орехово-травяного настоя, превратив ее в безразличную чернильно-темную бездну. Ночь не смогла обмануть только запах. Внутри поднималось что-то похожее на отчаяние. Только что я потратил значимую часть своего посмертия, которую бесцеремонно украла мгла. Приблизил забвение, даже не заплатив за это достойной цены. Накрыв ладонью край сосуда, север, который орлы и предки не видят, я с силой оттолкнул его от себя и, даже не оглянувшись, вышел из кабинета.

* * *

Тогда дело было к вечеру. Комнату заливал ровный серый свет, а я стояла с фарфоровой чашкой в руках и бесцельно водила взглядом по шкафам красного дерева. Навязчивая сладость чая плавно переходила в такую же навязчивую горечь, а затем отливала обратно. Этот цикл мешал сосредоточиться, путал названия на корешках книг, заставляя золотые буквы кружиться в неразборчивой круговерти. Тусклая золотистая пляска напоминала о волосах хозяина поместья, и я еле сдерживалась, чтобы не обернуться и не посмотреть на него — слишком часто наши взгляды надолго задерживались друг на друге. Я отпила еще глоток чая, от чего буквы на корешках снова всколыхнулись, словно опавшие осенние листья. Прочла первое попавшееся на глаза слово — “Продромос” — и отошла от шкафов. Слово закрутилось на языке, переливаясь вместе с горько-сладким вкусом. Я пошла дальше, медленно проходя мимо старинных картин. Одна из них заставила меня задержаться. Люди держались за мачту корабля, смотря на неумолимо движущуюся на них громадную волну. Но то, как тепло светило солнце, как оно играло на зеленоватой поверхности воды, странным образом успокаивало, несмотря на безвыходность ситуации. Вспомнился мой собственный дом — дожди там приходили редко, но всегда или с севера, или с юга, катясь по речным долинам и равнинам соседних штатов. В детстве я всегда ждала западных и восточных дождей, но их не пропускали горные перевалы и бескрайний океан. Теперь я ничего не жду, потому что знаю, что над моим городом дожди больше никогда не пойдут. Он разделил судьбу древней Александрии, навеки затонув. Эта мысль впилась неожиданно резко и больно, будто тогда, в кабинете генерала, я не до конца осознала ее, оставив где-то на задворках сознания. На языке снова вскипело случайно увиденное слово. Продромос. Я вспомнила. Предтеча. Его мощи так и остались где-то в обломках древнего города, скрытые за колоннадами и белым мрамором. А место погребения было пусто уже несколько веков. В некоторой степени я ощущала себя так же — будто часть меня осталась на затонувших улицах, во дворе с качелями, которые уже наверняка покрылись водорослями и служили развлечением разве что для рыб. А пустая часть меня ходила здесь, рядом с разломом и вечным холодом. Существовавшая, но не имеющая, в сущности, никакого смысла. Мое тело вздрогнуло, и я резко отвернулась от картины. Повернула голову к окну — на восток, откуда никогда не приходили дожди, и пошла к мужчине, который уже держал в руках ключ.

* * *

Они остановились у стола. Она — чтобы вернуть обратно чашку с давно остывшим чаем, он — чтобы положить увесистую связку ключей. Руки дрогнули, ненароком становясь чуть ближе друг к другу. Но оба замерли, увидев что-то на полу. Она — золотистую кайму на осколках, он — две расколотые орлиные головы. Кайма отражала снег, летящий в восточное окно, а головы смотрели на северную стену.