В призме холодно

      Лаэзель не умеет быть спокойной. Злоба — крик и чья-то кровь на совсем новых ботинках, радость — едва заметная улыбка на потрескавшихся губах. Лаэзель не умеет быть спокойной — как и абсолютно все на этой проклятой земле. Только вот теперь она больше не часть того мира, к которому привыкла за свои двадцать с небольшим.       Внутри призмы холодно. Иногда дует какой-то теплый ветерок, но даже он не спасает. В призме холодно, но Лаэзель почему-то не мерзнет. Она пытается поймать руками ветер и почувствовать хоть что-то. У нее не получается.       Когда это случилось? Когда она проиграла битву за будущее своего народа и разочаровалась во — всего лишь — самом важном человеке в ее — теперь уже совсем неважной — жизни?

* * *

      В тот день с самого начала всё шло как-то не так. Она проснулась с болью в голове и всю дорогу из лагеря в город молчала, пытаясь понять, почему они всё ещё не спустились в ад, чтобы наконец-то добыть единственное, что может спасти настоящего правителя гитов. Потом они с Тав поругались. Опять. Что-то из классического «это для меня важно» и «ты совсем ничего не делаешь ради этого». В конце концов Тав рассмеялась, бросила парочку каких-то простеньких заклинаний в ближайшее дерево, сказала, что следующей целью станет Лаэзель и ушла вперед. Кажется, Астарион пошутил, что кого-то сегодня ждет жаркое примирение. Жаль, что он не угадал.       Тав и раньше не любила делиться своими планами. «Сегодня мы идём покупать книги». Итог — мир лишился еще одного талантливого волшебника, а по совместительству и владельца магазина магических штучек — Лаэзель никогда особо в них не разбиралась — прямо в центре Балдура. «Надо будет проведать Гильдию». Итог — разыскали Храм Баала под городом. Тав абсолютно точно была плохим лидером. Слишком самоуверенная, слишком болтливая и вспыльчивая — и вообще слишком много «слишком» собралось воедино в одном человеке. Настолько много, что Лаэзель не устояла.       Светило солнце. Пекло. Железо доспехов неприятно давило на тело. Хотелось в тень и воды. Это желание сбылось довольно необычно — жизнь опять занесла их в канализацию. Тав крутила в руке какие-то амулеты и мило беседовала с одним из своих многочисленных духов. Лаэзель ненавидела каждого из них. Было темно и мокро — тень и вода воплоти, как она, впрочем, и хотела.       — Лицо попроще сделай, — голос Тав прозвучал прямо под ухом.       Лаэзель с раздражением цокнула языком.       — Да будет тебе — какой-то там принц. Зачем менять союзника — нормального союзника — на того, кто может нам нож в спину воткнуть. И еще прокрутить парочку раз.       — Мой народ…       Тав не дослушала. Она редко когда дослушивала. Оборачивалась, бросала вот так пару фраз, наслаждалась, как они потрескивают в воздухе, и — будь она проклята — уходила. Всегда. А Лаэзель, как и остальным, оставалось только смотреть вслед и пытаться поспеть.       Потом всё завертелось. Лаэзель так и не смогла понять, как они из канализации сначала оказались перед ликом самого Старшего мозга, а потом — в призме. Тав ругалась на неизвестных наречиях, била посохом камни под ногами, и от нее, казалось, даже летят едва заметные искры. Именно такой она и нравилась Лаэзель — дикой, свирепой, такой, какой и должен быть воин. Жаль, что одного Тав все-таки не доставало. Цели. Она могла грабить, убивать и вырезать причудливые узоры на телах своих жертв, но никогда не отвечала, зачем она это делает. Тав была ужасным лидером. Лаэзель была настолько глупа, что все равно следовала за ней.       — Ну раз надо поглотить эту силу, делай. Я не стану пачкать руки.       В голове Лаэзель что-то упало. Минутой ранее перед Тав поставили выбор: либо Орфей, либо Император. Тав потребовалась минута, чтобы выбрать. Лаэзель моргает. Ей потребовалась минута, чтобы решиться.       Никогда еще не было так сложно доставать меч из ножен. Никогда еще не было так сложно замахиваться, чтобы нанести удар. Никогда еще Лаэзель не радовалась, что не попала в цель.       Тав реагирует мгновенно — она вскидывает посох, шепчет заклинания, исчезает-появляется-исчезает и — гори она в аду — появляется прямо под ухом. Её зачарованный голос проникает прямо внутрь, прилипает к легким и врывается кровавым кашлем. Лаэзель отступает. Край глаза цепляет Астариона и Шэдоухарт. Они не вмешаются — это не их битва. Лаэзель отступает, вглядывается в ползущее за ней облако дыма и отскакивает как раз в тот момент, когда оттуда летит сгусток огня.       — Ты хочешь променять судьбу целого народа на какого-то мозгоеда. Не позволю! — собственный голос кажется чужим.       В тумане вырисовывается улыбка. Лаэзель бросает зажигательную смесь и слышит, как Тав громко ругается за мгновение до взрыва. Кажется, ее откидывает на пару метров. Чтобы встать, Тав нужны считанные секунды. Лаэзель оказывается быстрее.       У нее всегда была слишком бледная — даже для дроу — кожа. Тонкая и бесполезная. Меч занесен. Лаэзель сомневается лишь секунду. Тав этого достаточно.       Мягкий сон окутывает с ног до головы, а мышцы перестают слушаться. Сначала на землю падает меч.       — Ты…       Слова замирают на губах. Сознание еще пытается бороться с магической заразой, что поселилась в голове как минимум на ближайших три часа. Глаза медленно закрываются. Последнее, что видит Лаэзель, — горящие красным глаза и кривая — она не уверена — усмешка.

* * *

      Проснулась Лаэзель наедине с собой и бесконечной темной синевой за горизонтом. Пропал меч, несколько зелий из карманов и почти всё золото. Сначала она громила всё, что осталось. То, что в принципе можно было сломать. Камни, несколько деревянных стульев и дубинок. Потом пыталась найти выход. Но портала, который приносил их сюда, больше не было. Не было нигде.       Чем кончилась борьба с Абсолют? Куда подевался принц Комета? Вопросы роились в голове, съедая изнутри. Они наполняли каждый потаенный уголок. Они жили своей собственной жизнью до тех пор, пока не начали ставить под сомнение всё, что было. Лаэзель решила, что это все воздействие призмы. Воспоминания стали смешиваться, стираться и появляться вновь так, будто по ним пробежала рука цензора. Сначала Лаэзель не могла вспомнить, кто такие гиты. Потом — что она обычно ела, почему оказалось здесь и — в конце концов — кто она вообще такая.       А потом всё вернулось. Просто Лаэзель открыла глаза и поняла, что помнит. Помнит своё имя, своё детство и почему Влаакит должна умереть. Она вспомнила, как умеет ненавидеть и как умеет сражаться. Она вспомнила всё, но чего-то как будто не хватало. Кто привел ее в Балдур? С кем она сражалась бок о бок в Лунных башнях? Едва уловимая тень пряталась в темноте, не показывая своего лица. Кто был тем человеком — был ли это человек? — который оставил ее здесь? И где это — здесь?       Когда портал наконец-то открылся и из него вышла одноглазая дроу с ярко-красным зрачком, Лаэзель показалось, что она где-то её уже видела.       — Пошли отсюда, — её голос звучал слишком хрипло для такой молодой девушки.       — Ты кто?       Она улыбнулась.       — Скоро узнаешь. Пошли.       И Лаэзель вошла в портал следом за этой незнакомой дроу. Остатки тени остались в призме, а Лаэзель — в настоящем мире. Может, той тени и вовсе не существовало. Намного важнее, что существует Лаэзель. В том мире, к которому она привыкла.