coup de feu

Акутагава предусмотрительно дожидается, когда Накахара закончит, хотя даже за толстым слоем показного безразличия заметно, что его так и подмывает спросить. Короткое мгновение пары выстрелов по дублетам — попадание. Руки действуют отточенными движениями, в сторону отлетают пустые гильзы. — Не знал, что вы общаетесь, — наконец говорит Рюноскэ, сменяя Чую на позиции. Тот уже жалеет, что отвел один наушник от уха. — Мы не общаемся. — Тогда ему об этом скажи, а то «твой друг» не в курсе. Чуя громко цокает и скашивает взгляд. У них есть зритель, помимо тренера. Вон он, стоит под навесом и метает в них взгляды, такие же заряженные, как и ружье Рюноскэ в эту секунду. Будь воля Чуи, он бы ни за что не пустил Дазая даже близко к площадке. Эта Эйфелева башня (и речь не о тренере-французе) вечно отвлекает его в радиусе ста метров. Пока Накахара стойко держится, но кто знает, в какой момент разложенное ружье на его плече начнет представлять угрозу. К сожалению, тренер Верлен не видит в присутствии гостя никакой проблемы. Дазай ловит его взгляд, и щеки округляются от улыбки. Чуя не успевает выдать никакую ответную реакцию и отворачивается под «Go!» голосом Акутагавы, едва пробившееся сквозь наушники. Проходят короткие секунды; обе оранжевые мишени, отправленные из разных концов стрельбища, оказываются прострелены. — Ты ему нравишься, — флегматично сообщает Рюноскэ одними губами, вставая напротив Чуи. В серых глазах за очками ровно ноль сочувствия. Ему сквозь голубую радужку и слой спецзащиты из глубин чужого сознания отвечают: «Не твое собачье дело». Накахара так от нервов и почти ласково — обижаться не стоит.  Они перемещаются на восьмую позицию. Накахара снова бросает взгляд на Дазая, а тот наблюдает заинтересовано, почти с восторгом. Ну кто мог знать, что он такой фанат скита? Чуя занимает позицию, производит заряд одним патроном, опускает руки в нужное положение. Не время думать о постороннем, надо сосредоточиться на кабине.  — Go! — выскакивает из легких вперед мыслей. После выстрела по тарелочке, вылетевшей из высокой кабины, он плавно поворачивается по часовой стрелке, встает на изготовку для выстрела по тарелочке из низкой кабины. Производит заряд одним патроном и уже не думает ни о чем, кроме следующей цели. После выстрела покидает позицию и встает за вышедшим на отметку Акутагавой. На этот раз что-то идет не по плану, и вторая мишень остается не задетой. Рюноскэ почти рычит от досады, а Накахара хлопает его по плечу. Они задержались после ухода остальной части команды почти на час — промазал, и ладно, со всеми случается. Не им двоим беспокоиться о мелких неудачах. — Это все статистика, — только и остается сказать Накахаре, но Акутагаву, видно, это не сильно успокаивает. Чуя занимается стрелковым спортом уже одиннадцать лет и в каждых соревнованиях до сих пор занимает первые места. Родители отдали Накахару на занятия в шесть лет, когда тот увидел как его дед стреляет из винтовки по консервным банкам. Маленький рыжик был восхищен ловкостью и точностью движений дедушки. Так и понеслось. Стрельба — для радости души, стрельба по движущимся мишеням — для общей крутости.  — Нет, это я слишком долго тянул. Для Рюноскэ стендовая стрельба — наследственная история. Ему жизненно необходимо признание дяди, олимпийского чемпиона, и вот такие промахи на глазах у зрителей — пиздец, что называется. Первым делом он оглядывается к тренеру и Дазаю, и непонятно, собирается ли он извиниться или убрать свидетелей.  Верлен с нечитаемым выражением хлопает в ладоши. Он строгий, но понимающий наставник, а они сейчас просто на тренировке, так что даже штрафа не будет. Рядом стоит Дазай с лицом, сияющем ярче звезд, и отбивает в ладоши со всей искренностью. «Перебор с искренностью,» — думает Чуя. В другое время от Осаму ее не дождешься, а тут «здравствуй, полный самосвал».  — Неплохо постарались, — говорит тренер, когда парни, убрав ружья, уходят со стрельбища. В уголках губ Дазая пляшет маленькая улыбка, когда он обращается к Чуе: — Я думал ты выделываешься, а ты и впрямь мастер. — Напиши это на грамоте, хочу на стену повесить, — голос вырывается из связок со скрипом, как несмазанные дверные петли, и открывает дорогу сквозняку-сарказму.  Осаму поднимает брови почти уязвлено, но приветливый настрой насильно удерживает на поверхности своего лица. Видно, не ожидал что его теплую похвалу отвергнут. А надо было думать раньше, когда стебался над Чуей за его "стрельбу в тире". Накахара склоняет рыжую голову. И чего этот придурок только приперся? Акутагава в это время переводит взгляд с одного на другого и, как только обмен любезностями заканчивается, подает голос: — Я понял свою ошибку, но слишком поздно. Не знаю, насколько очевидно это выглядело со стороны… Дазай поворачивается к нему и качает головой: — Все круто. Если ты переживаешь, что я запомню какую-то твою ошибку, не надо, — говорит он самым дружелюбным тоном. — Не то, чтобы я смотрел. О… Наглая ты рожа, Осаму Дазай. Одной фразой без ножа режешь. Поль Верлен пытается как-то наставить Рюноскэ, но тот не может слушать. И Накахара наблюдает редкий момент, когда лицо парня начинают сопровождать субтитры. Так и читается: «КАКОГО ХРЕНА ТЫ НА МЕНЯ ВООБЩЕ НЕ СМОТРЕЛ?!» Если бы зрителей и стрелков было много, то его бы это мало волновало, но сейчас, когда вниманию некуда было рассеиваться, такой комментарий от одного из двух наблюдателей не то что ударил — натурально убил его самооценку.  Чуя обязан убить Дазая в ответ, но прежде он должен сказать: — Да что это клоун вообще понимает! — Накахара! — тренер смиряет его строгим взглядом. — Пусть знает, что раз пришел, то не должен стоять и в глаза долбиться, — говорит Чуя на порядок тише, но гнева не скрывает. — Сам-то ружье в руках не удержит. — Не бросайся в меня инсинуациями, Чуя, — не остается беззащитным Осаму, даже пустил в ход умные термины. — Мне было чем занять глаза в это время. И стрелять я умею. Накахара не сдерживается и возвращает шпильку из школы: — Небось, много мишек в тире выбил. Сказать по правде, меньше всего на свете он ожидал услышать лишь слегка насмешливый ответ: — Достаточно, чтобы тебя впечатлить. Тренер откашливается, и Чуя резко делает несколько шагов в сторону. Он и не заметил, когда подошел так близко к Дазаю, что не только до него могли достать волны праведного гнева и тяжелый кулак, но и какая-то душная, липкая атмосфера с розовым налетом. «Убирайся прочь из моего личного пространства, Дазай!» — в мыслях плевался Чуя. — Ври больше, — бросает он, оказавшись на безопасной дистанции. — Я? Вру? — Осаму скашивает такую оскорбленную мину, что у самого Накахары скашивается лицо в накатившем чувстве испанского стыда. — Верлен-сан, позволите мне сделать несколько выстрелов? Три пары глаз метнулись к тренеру подобно ножам в цирке. Тот оценивает их поочередно, и Чуе неведомо, что там просит своими глазами Рюноскэ, но Поль решает прислушаться точно не к Накахаре. Наконец, остановив взгляд на Дазае, он дает согласие. Впрочем, есть условие. Только по статичным мишеням и с его присутствием рядом. Пока они переходят на соседнее стрельбище, Осаму подбирается к Чуе, как акула к жертве. Накахара снова проклинает свое решение снять наушники, когда голос Дазая выливается в тугой хвост его вьющихся волос: — Я попаду с первого раза, и ты меня поцелуешь, — словами отчетливыми, будто записанными чернилами в воздухе. На секунду Накахара думает: «Звучит, не как пари, а как приказ». Вторая же мысль: «Да черта с два первый выстрел пролетит хотя в полуметре от мишени!» Третью мысль он озвучивает: — Идет. Но только если в центр. — Поцелуешь «в центр»? — жмурится Дазай, и только демоны сонного паралича знают, что у него в этот момент на уме. — Если ты попадешь в центр, — Чуя не станет ему подыгрывать. — Как угодно. Он поджимает губы как-то чересчур смущенно и светится, как рождественская гирлянда; того и гляди, замкнет и сожжет все вокруг. Сердце заходится дробью, и Чуя жалеет, что открыл рот. — Блядский Осаму Дазай, — хмурится Накахара, пока наблюдает, как тот готовится. — Успокойся, Чуя. Он, по сравнению с нами — дырка в бублике. Ты очень долго занимаешься стрельбой, и думаешь, что он хоть попадет в мишень? Накахара ничего не отвечает. Слова Рюноске звучат довольно убедительно, но вот рыжему все равно было неспокойно. Акутагава не знает, что стоит на кону. Чуя пустым взглядом смотрит, как Верлен проводит инструктаж, а Дазай выглядит так уверенно, что желудок сводит спазмами. Осаму собираются вручить оружие, и в единственную свободную пару секунд он оборачивается, цепляется искрящимися глазами за Чую и сложенными пальцами отпускает в парня пантамимную пулю. Предполагалось, что в сердце, как проклятая стрела Купидона. Чуе бы выколоть себе глаза, но вместо этого он натягивает наушники на уши — их кончики будто раскрашены красным карандашом. Он нравится Дазаю. А тот красивый до такой степени, что смог бы очаровать Трою и разжечь войну.  Чуя нравится Дазаю, но лучше сбежит на другой конец света, чем улыбнется ему без иронии. Ведь Осаму ведет себя как придворный шут, которому судьба дает право смеяться над кем угодно. Казалось бы ум с лихвой компенсирует мерзкий характер, но этот ум не просто острый — он колкий и ядовитый на кончиках шипов. Дазай притягателен, но вместе с тем, как пелось в треке из детства Накахары, “I knew you were trouble when you walked in”. Поэтому Чуя всеми закоулкам души надеется, что Дазай блефовал. И он дергается, когда блядский Осаму попадает точно в центр мишени. Так просто, что становится ясно: инструктаж он прослушал только из уважения. Чуя впивается пальцами в тонкую руку Акутагавы, лишь бы не идти бить морду Дазаю прямо сейчас. Сука. Сукасукасука. Сукин ты сын, Осаму Дазай! Чуе тошно, он ненавидит себя за то, что согласился. Его сфера — спорт, а не спор. И вот так просто с первым же выстрелом, он практически превратился в трофей! Ладно, Дазай дурной, но Накахара то куда полез? Пульс скачет, будто в сердце заложена бомба, и Чуя готов поклясться, что его лицо приобрело цвет пожарной машины. Дазай продолжает стрелять, и Чуе впервые за долгие годы все равно на процесс и результат. Головной мозг и глаза перестало что-либо связывать, перед глазами только странное красное марево — кажется, крови у его лица слишком много, что она затопила глазные яблоки. Наушники кроют все звуки, кроме отдаленных выстрелов и сердечного набата. Чуя только и выдыхает в потревоженный выстрелами воздух: — Ни за что тебя не поцелую. Теплится надежда, что на голове Рюноскэ тоже наушники. Хотя они стоят достаточно далеко от стрелковой позиции и в общем-то необязательно было их надевать. Судя по тому, как на периферии зрения Акутагава поворачивает к нему голову, Чуя облажался и здесь. Он даже не замечает, как стрельба обрывается. Дазай, вроде как, не промазал ни разу, но и не попал "в яблочко" абсолютно во всех случаях. Однако для любителя результат блестящий. Исполненный уважением Верлен интересуется, посещает ли Осаму стрелковой клуб. Дазая же в данный момент интересует только обещанная награда, и он смотрит на Накахару, что-то отвечая тренеру. Зря Чуя до этого сравнил Осаму с Еленой Спартанской — это его здесь похитят без спросу.  Инстинкты воют: бежать! Но Накахара направляет эту энергию на то, чтобы подойти к Осаму с целеустремленностью железнодорожного состава. Из глаз Осаму брызжет счастье сквозь ресницы, как будто он только что выиграл в лотерею, и кажется не замечает, что у объекта его будущих целований лицо покойника.  Чуя берет его за рукав кофты. — Отойдем, — говорит он Дазаю. — Нам нужно кое-что обсудить, извините, — сообщает он Верлену, легко поклонившись.  Он тянет Дазая в раздевалку и уже хочет припереть к первому попавшемуся шкафчику, как вдруг представляет, насколько странно и вызывающе это будет выглядеть. Внутри он ведет обратный отчет, расчетливо рассматривая губы Осаму. Примеряется. Всего один быстрый поцелуй и не более того. А потом Чуя сотрет этот день из памяти. А если не сможет, то этот день станет днем светлой памяти Дазая.  —  Ты действительно собираешься?.. — вдруг вырывается у Осаму, и Накахаре хочется разбить его чертовы губы. Он просто взял и сбил внутренний счет и накопленную силу духа.  — Не шевели своим ртом, — сквозь сжатые зубы велит Чуя, фиксируя пальцами чужой подбородок, и не смеет встретиться с этим парнем глазами. — …Я откушу тебе лицо, если ответишь мне. Аккуратно очерченные губы дергаются, и Дазай намеревается что-то спросить. Но Накахара думает: «Похуй». И целует его. Целу… Ну все, это конец истории психически уравновешенного человека.  И хотя Дазай не отстраняется, руки Чуи на автомате притягивают его ближе, словно тот сбежит, мнут плечи и скользят на бинтованную шею. Губы Осаму имеют привкус табака. Чуя не пробовал ничего горше этих губ и оторваться не может. Дазай, как условились, вообще не шевелит ртом в ответ, но руки распускает нагло. И Накахара крупно вздрагивает, когда рука парня проходится по его горячему боку, миновав барьер формы. Дазай крепче обнимает его и толкается бедром в пах, испытывая выдержку. Чуя роняет задушенный нескромный звук от этого вспарывающего чувства.  Накахара бы прописал ему за вульгарные поползновения, понимает, что вдавился губами в чужие и ничего не может с этим поделать. Краем сознания он все еще знает, что не нужно переходить грань, хоть та уже и размыта. А поскольку берега стали нечеткими, то он ласково поддевает то верхнюю, то нижнюю губу. Когда чувствует, как Дазай приоткрывает рот, цепляет зубами почти до боли. Никаких языков. Осаму выдыхает и наступает настойчиво и мягко. Они держат рты закрытыми и неторопливо сминают губы друг друга. Чуя вдруг чувствует, как Дазай открывает глаза, по коже ползет щекотка от ресниц. Но потом они успокаиваются, когда Осаму снова отпускает веки.  Через секунду Чуя разрывает поцелуй. — Сказал же, — задыхаясь, укоряет он, — не отвечать. — Прости, не мог удержаться. Твоя красота сводит меня с ума. — выпаливает Дазай. — Пошел ты нахрен! Как ты меня достал! — возмущаясь, Чуя немного отодвигается от Осаму, но дистанция между ними все равно остается маленькой. Дазай свалился на голову Накахары, как гром средь бело дня, и это раздражает. Раздражает и хладнокровность шатена, он явно давно ждал этого поцелуя и решил унизить Чую на его же территории. — Где ты научился стрелять? — неожиданно даже для себя интересуется рыжий. — Оу, я конечно должен держать это в тайне, но для тебя могу сделать исключение, — лицо Осаму выражает одно. Победу. Победу в стрельбе, в споре и над Чуей, естественно. — Я состою в портовой мафии и являюсь помощником босса. — Дазай слишком спокойно вываливает эту информацию, быстро сменив маску шута, становясь очень серьезным. — Ты шутишь сейчас чтоли? — лицо рыжего выражает сплошное непонимание и недоумение. — К счастью или к сожалению, нет. Накахара изучает его лицо несколько долгих секунд, не зная, принять слова как чистой воды правду или нет. Ну кто будет так просто разбрасываться такой информацией? Хоть наедине, хоть в полголоса — разве о таком говорят? Зона доверия имеет границы, и ее не пересекают так просто.  Но внутри черепа звучит: если это правда, то Чуя вдруг стал близок Дазаю на том самом ужасном уровне. И если Осаму действительно связался с портовой мафией, то личная жизнь Чуи станет еще более ненормальной, чем если бы он согласился встречаться с Дазаем как с обычным человеком. Встречаться с Дазаем. Ну все, дожил. Чуя сначала собирается ответить как-нибудь колко, но передумывает, понимая, что этот рубеж уже пройден, и заглядывает в бесстыжие глаза Дазая. И целует его снова со смешанным чувством ликования и подозрения. Он не успевает снова представить себе все опасности прежде, чем Дазай отвечает на этот поцелуй.