Romance with Drugs

Протяжный стон заполнил комнату, кровать скрипела в унисон, в унисон толчкам, вскрикам и отвратительно прошлым шлепкам, разносившиеся из-за столкновений двух разгоряченных тел. Два громких шлепка по ягодицам, выкрикивание имени доминанта, что ебал так, что можно забыть, как ходить. Но ничего, он оторвется над ним в следующий раз, когда будет смена ролей или очередное употребление наркоты, которая уже почти год сносит голову. Наркотики. Наверное, это единственное, что связывало парней, за исключением темнее чёрного прошлого, нестандартный склад ума и прекрасную внешность. Но когда они употребляли, все уходило на второй план. Новая зависимость появилась в небольшой съёмной квартире по инициативе Дазая. В это время Фёдор сидел на кухне и демонстрировал ещё одну их общую зависимость — никотин в крупный дозах. Худые бледные пальцы сжимали очень крепкую сигарету, когда Осаму явился в дом уже уколотый, кое-как перебирая ноги с пеленой на глазах и давя ужасающую лыбу. О, Достоевский навсегда запомнил свою реакцию на это. Все переживания и чувства. Но сейчас и сам пускал наркотики по вене, ловя удовольствие и скалясь в наркотическом экстазе. Когда они употребляют, есть всего лишь несколько вариантов исхода. Или парни просто изображают полуживых трупов, зависая в своих мирках с радугой и облаками, или же все доходит до кровавых сцен, вскрывания вен и мазохизма. Благо, все заканчивалось позитивно, Фёдор научился работать иголкой по отношению к руке и оказывать необходимую медицинскую помощь. Аптечка всегда была под рукой. А третий вариант происходил именно сейчас. Дазай снова застонал, но уже в подушку, кончая на постельное. Бёдра оставались вверху, спина выгнута, а руки заломаны назад. Фёдор зарычал, когда Дазай вокруг него сжался. Зубы закусили губу, бедра старались еще немного двигаться, прежде чем кончить в Осаму. Парень шумно выдохнул, выходя из поддатливого тела с пошлым звуком. Достоевский пару секунд задержал взгляд на растраханном месте между ягодиц, откуда вытекали белые капли. Парень аккуратно смазал одну и усмехнулся, заваливаясь рядом с Осаму, что уже начал отходить от оргазма и наркоты, хватаясь за голову и мыча. Шатен аккуратно погладил его по щеке, вздыхая. Сегодня он взял дозу меньше, в отличие от Осаму. Его не так сильно ломило из-за дозы, но голова кружилась, руки сами сжались на одеяле. В последнее время в нем что-то ломается. Несмотря на все свои зависимости, он стал думать, что надо что-то с этим делать. Он разговаривал об этом со своим торчком, но Осаму лишь беззаботно хихикал и уворачивался от этой темы. Надо было что-то делать. Фёдор зажмурился и заставил себя встать, сразу же покачиваясь. Нужно было позаботиться о своей больной голове и голове партнёра. Дазай же продолжил скулить на кровати, хмурясь и мучаясь от последствий. Наверное, уже поздно что-то менять. *** Дазай лежал на кровати, пяля стеклянными глазами в потолок. В голове было пусто. Ни одной мысли не мелькало уже пару часов, лишь пустота. П у с т о т а. В голове, в душе, даже в желудке и в квартире. Фёдора он не видел уже день после того, как Дазай снова пытался покончить с собой. Не важно, как, ведь это не удалось. Он уже почти увидел свет в конце туннеля, но этим светом оказались лишь белые стены их светлой квартиры. Достоевский снова спас его. Реанимировал и привёл в себя. А потом ушёл со всеми наркотиками, что у них были. Ничего не сказав. Ком подступил к горлу и Осаму укусил себя за губу, впервые закрывая глаза за... он даже не знал, как долго тут лежит. Он снова проебался. Он ебаный торчок, от него отвернулся даже последний человек, что был готов хоть как-нибудь ему помочь или хотя-бы попытаться. Он снова испортил все. Тихо хныкнув, Осаму повернулся набок, но неожиданно уткнулся носом в чью-то грудь. Чужая рука сразу же погладила его по голове, заправляя непослушные волосы за уши, ткнула в нос и обняла, прижимая к себе. — И что ты ревёшь? — негромко спросил прокуренный голос, пока холодная ладонь гладила по спине. — Откуда ты здесь? — не мог же он так выпасть из реальности, что даже не заметил, как одна из причин его слез лежит рядом. — Федь, я... — Замолчи. Я все понимаю, все хорошо. Осаму чуть улыбнулся, когда аметистовые глаза рассмотрели его карие, а губы сошлись в нежном поцелуе. Дазай уже и забыл, когда такая нежность была в последний раз, но эта нежность пьянила и срывала голову сильнее, чем от наркотиков. Фёдору, видимо, тоже, раз он улыбался и, в хорошем смысле, ловил кайф. Руки Осаму обвили шею любовника, глаза распахнулись, рассматривая Фёдора в этот момент. Спокойное лицо, лёгкая улыбка и еле видный румянец. Боги, как он был прекрасен. Постепенно руки неосознанно спустились на грудь Достоевского в процессе поцелуя. Карие глаза резко распахнулись ещё шире, плечи слегка дрогнули. Он не чувствовал сердцебиение партнёра. И только эта мысль мелькнула в его голове, Достоевский стал испаряться, таять на глазах. Дазай пытался схватиться за него, слезы стали бежать быстрее, постепенно парня охватывала паника, безумие и истерика. Фёдор пропал, как будто его тут и не было. Опухший мозг не мог объяснить, почему, как это случилось. Почему. Осаму аккуратно подтянул к себе одеяло, на котором лежал Фёдор и обнял его, прижимая к себе, уже не стесняясь рыдать, судорожно сжимая пальцами. Он даже не заметил, что настоящий Фёдор, а не глюк от порошка, все это время стоял в дверном проёме, наблюдая за Осаму, что лежал в обнимку с одеялом, разговаривал с комом ткани, звал Достоевского и всхлипывал. Но Достоевский не двигался. Надо было что-то делать. Но ноги как будто оменели, руки слегка дрожали. Фёдор не мог сдвинуться с места. Наверное, уже поздно что-то делать. Они уже полностью погрязли в этой яме, полной грязи, боли, страданий. В эту яму уже год не попадал луч света, как бы они не старались. Их взаимоотношения было сложно назвать отношениями, любовью. Было сложно сказать, что думает и чувствует каждый из них. Достоевский преодолел транс, сделал несколько шагов к кровати и упал на колени рядом с ней, начиная гладить Дазая по щеке. У него были открыты глаза, он рыдал, но не видел Фёдора. Может, чувствовал прикосновения, но не видел его самого. Всё было, как в тумане. Они сходили с ума. Достоевский звал его, целовал и прижимал к себе, пока Осаму продолжал дёргаться, и, Господи, звал его в ответ, но никак не мог найти. А Фёдор все это время был перед ним. Неужели, единственный выход из этого — смерть? Если это так, то Осаму действует в правильном направлении. Достоевский уже сам стал путаться в своих мыслях, позициях и аргументах, уже не мог трезво взвешивать проблему. Нервная система сдавала. По щеке пробежала слеза, пока он целовал лицо Дазая, который в это время говорил что-то нечленораздельное, мычал и метался, плакал. Фёдор впервые видел, чтобы с Осаму творилось такое после наркоты. Ломка? Больше похоже на ломку сознания и нервов. Они летели в эту, даже не яму, а бездну с немыслимой скоростью. И они были уже почти у финиша. *** Наверное, именно эта ситуация оставила след в чёрной, как смоль, душе Фёдора. После того, как Осаму пришёл в себя, была серьёзная беседа насчёт наркотиков. К его удивлению, Дазай согласился. Согласился, расплакался, прижался к парню, перебирал чужие волосы. Русский был готов поспорить, что тот случай тоже нанес сильный удар по Дазаю. Несмотря на такой плачевный опыт, первое, что пронеслось в голове Фёдора, это "наконец-то". Наконец-то, это случилось. Наконец-то, это закончится. Наконец-то, они будут исправлять это. Наконец-то, наконец-то, наконец-то... Наконец-то, Осаму будет лучше. Но это "наконец-то" никто не гарантировал. С "того самого" случая они не употребляли. Прошло уже несколько дней. Да, ломало, но держались. Осаму лежал на кровати в объятиях Достоевского, вжимаясь носом в чужую грудь. — Федь... — Да? — Я люблю тебя, спасибо тебе за все. Достоевский шумно вздохнул, открывая глаза и рассматривая грустную моську с тёмными глазами. Как же его было жаль. Работа в Портовой мафии сделала свое. А в Агентстве Осаму так и не смог найти себе место, продолжая медленно умирать изнутри, пока строил из себя шута. А потом он приходил домой и убивался наркотой, никотином и алкоголем. Фёдору было искренне его жаль. Ради него он убил в себе все свои принципы, убил значение того, что они во вражеских организациях. И сейчас глаза этой значимой фигуры полны слёз, пока губы Достоевского целуют его, ритм сердец слегка учащается. Он твердил себе, что они справятся. У них все получится, они будут счастливы. Или же свершиться одна из мечт Осаму. Может, только тогда Йокогама сможет вздохнуть полной грудью... ...когда они умрут в одной петле. Но на месте прекрасной дамы будет Достоевский. — И я люблю тебя, Осаму.