➖
14 сентября 2024 г., 22:39
Гермионе Грейнджер вновь предстояло переступить порог Хогвартса. На этот раз чтобы завершить седьмой курс, отнятый войной. Победа наступила, однако не стёрла следов. Они въелись в камень, пропитали воздух, осели в памяти живых. Коридоры, когда-то наполненные лишь шорохом мантий и приглушённым смехом, теперь оживали жемчужным сиянием призраков. Полосатые галстуки, аккуратно заплетённые косички, размытые черты лиц. Эфемерные тени тех, чья жизнь оборвалась в этих стенах, вплелись в самую ткань замка и стали его незавершённой, вечно длящейся историей.
В гостиных и общежитиях живут те, кого обошла трагедия, но не миновали её отголоски. Второкурсники, освоившие заклинания, но ещё не постигшие тонкости трансфигурации. Пятикурсники, знающие о Тёмной магии больше, чем о чарах. Третьекурсники, чьи ночи полны тревожных снов и бессонницы. Четверокурсники, в глазах которых застыл суровый, отрешённый взгляд. Шестикурсники, которым предстоит вновь сдавать С.О.В. И семикурсники, чей класс сократился вдвое, если не считать восьмикурсников, восполняющих поредевшие ряды.
В мрачных глубинах подземелий, где время словно остановилось, неизменно обитает профессор зельеварения.
Его облик претерпел перемены: кожа стала ещё бледнее, а движения — быстрыми, отточенными. На лице играет высокомерная ухмылка, а высокий воротник скрывает следы давнего укуса, змеиной метки, оставленной на его горле. Голос по-прежнему звенит сталью, а остроумие и сарказм по-прежнему безупречно отточены, словно лезвие клинка.
По всей территории школы скользят бесплотные странники — одни давно покинули мир живых, другие лишь кажутся живыми…
ужасный мир магии омрачилось отголосками войны. Полукровки, которые видели, как их родители ссорились из-за мелочей, но понимали суть лишь отчасти. Они слушали радио, где магглов, таких же, как их матери или отцы, называли «никчёмными» или «животными». Будто они годами мечтали попасть в Хогвартс только для того, чтобы увидеть его разрушение. И чистокровные, которые точно знали историю, объясняющую, почему всё это случилось, но так и не могли до конца осознать причины.
Гермиона, проводя лекцию перед учениками, сидящими за партами, попутно наклоняется к исходящему от кипящего котла пару. Снейп, стоящий позади неё, пристально следит за каждым её движением, словно ястреб, не упуская ни малейшей детали.
Завершив лекцию, Гермиона задаёт вопросы классу и отвечает на их — обстоятельно и кратко.
Пока первокурсники один за другим покидают класс, направляясь на обед, Гермиона подходит к столу профессора Снейпа. Обычно она предпочитает обедать на кухне, избегая суеты Большого зала, где ей не всегда бывает комфортно. Иногда к ней присоединяются Лайза или Дин, но чаще всего она остаётся наедине с собственными мыслями.
— Хорошая работа, — раздаётся серьёзный и неожиданный голос.
От этой сдержанной похвалы в груди что-то сжимается. Странное ощущение.
— Благодарю вас, — наконец, произносит она.
Снейп в ответ лишь едва заметно кивает:
— На следующем занятии мы оба будем следить за тем, чтобы всё было выполнено должным образом. Если у вас найдётся время, разлейте пасту от ожогов по бутылкам и отправьте в больничное крыло.
***
Несколько восьмикурсников оказались в весьма неоднозначном положении. Им по восемнадцать-девятнадцать лет, и они уже давно достигли своего совершеннолетия. Но дело не только в возрасте: они стали взрослыми не по календарю, а по опыту, который закалил их быстрее, чем того требовали годы. Дин Томас не понаслышке знает, каково это: спасаться бегством, терять товарищей, испытывать холод, голод и поглощающее отчаяние. Джастин Финч-Флетчли познал на собственном опыте, каково это — когда родители не в силах понять, что с тобой происходит, и единственный выбор — бежать из страны или умереть. Терри Бут испытал, что значит держать умирающих детей на руках и, с тяжёлым сердцем, оставлять их остывающие тела на холодной земле, чтобы бежать, спасая свою жизнь. Лайза Турпин знает, что значит терять друзей: одни безжалостно пытали её, другие отдали жизнь в борьбе за её права. И Гермиона Грейнджер знает всё это. Ей знакомо это чувство пустоты, когда победа достаётся слишком дорогой ценой. Она знает, как ночные кошмары шепчут, что война не закончится никогда. Она знает, что радость к жизни, её яркость, кажется, больше никогда не поселится в её груди. Она знает, что значит быть призраком. Когда новоявленная директриса обращается к ним в своём круглом кабинете, они встречают её взглядами, полными усталости. Каждый из них достоин уважения — они сражались, они победили, они проиграли. С ними нельзя обращаться как с обычными студентами — они уже навсегда утратили эту невинную маску. Восьмикурсникам выделили отдельные апартаменты, чтобы скрыть от посторонних глаз следы пережитого ими кошмара. Дин Томас хранит еду в своей комнате, Лайза Турпин кричит во сне, а Терри Бут просыпается по десять раз за ночь, чтобы снова и снова вымыть руки. Они посещают занятия вместе с остальными студентами, но предпочитают сидеть на задних рядах. А ещё с понимаем помогают преподавателям в составлении учебных планов и изредка, в особо нужных случаях, проводят занятия у младших курсов, чтобы те не чувствовали себя вновь пойманными в ловушку. Дин всегда был хорош в трансфигурации, и МакГонагалл взяла его к себе в подмогу. Лайзу приняла профессор Вектор, Терри — Флитвик, а Джастина — Спраут. А Гермиона Грейнджер, к всеобщему удивлению, сама вызвалась в помощники к профессору Снейпу.***
— Благодарю за согласие работать со мной, профессор Снейп, — тихо говорит Гермиона, усаживаясь за стол напротив него. Он смотрит на неё холодным взглядом, как будто пытаясь прорвать завесу её мыслей. — Зачем вам это? Из жалости? Стыда? Чувства вины? Гермиона смотрит на него с неподвижным, уверенным выражением лица: — Меня интересует зельеварение, профессор. — Причина? — спрашивает он без всякой мягкости. — У вас никогда не было особого таланта в этой области. — Вот и причина, — отвечает она. — Я никогда не отступала от правил. Но сейчас… я чувствую, что готова учиться. Снейп одаривает её насмешливым взглядом: — И теперь мысль о нарушении правил уже не пугает? — Я ограбила Гринготтс, — с язвительной усмешкой замечает Гермиона. — Школьные учебники уже не вызывают у меня страха.***
Только через три месяца он позволяет ей провести свой первый урок. Три месяца угроз, чётких инструкций и редких похвал. Оскорбления, которых она ожидала, по каким-то причинам так и не прозвучали. Три месяца Гермиона работала без усталости, а Снейп едва ли разрешил ей показать первокурсникам, как варить пасту от ожогов. Если быть честной, первогодки разбивают ей сердце. Магглорождённые, чьё вступление в прекрасный***
В середине ноября Гермиона переходит ко второму этапу своего обучения, и Снейп уже достаточно доверяет её способностям, позволяя себе сидеть за рабочим столом, оценивая школьные работы, пока она занимается приготовлением зелий. В первый день декабря она проходит мимо третьекурсников, ловко избегая нескольких потенциально опасных ситуаций, которые в лучшем случае могли бы привести к взрыву, а в худшем — к фатальным последствиям. Четвёртый курс отклонился от привычного распорядка. — Мисс Грейнджер, — обратился профессор, не отрываясь от проверки эссе, — прошу ознакомиться с этой книгой, — протягивает через стол свой личный экземпляр. — Ожидаю, что она будет возвращена в таком же состоянии. Как закончите, жду вас в своём кабинете. Она осторожно берёт книгу и прижимает её к груди, вместо того чтобы положить в сумку. — Да, сэр.***
Не в силах сомкнуть глаз, Гермиона погружается в чтение фолианта, одолженного ей профессором. «Проект Мира» — захватывающее исследование, в котором подробно описаны испытания, проведённые учёным в процессе создания зелья. Она с наслаждением проводит раннее утро за чтением, её сердце покорено человеком, который семнадцать лет трудился над тем, чтобы подарить людям мир во флаконе. Когда она, наконец, захлопывает твёрдый переплёт, солнце только начинает робко выглядывать из-за кромки Запретного леса. Оно ярко сверкает на заснеженной земле и покрытом льдом озере. Гермиона выскальзывает из постели, бесшумно одевается и покидает тепло своей комнаты, направляясь в холодные подземелья. В пустых коридорах раздаётся гулкое эхо от стука в дверь. Едва забрезжил рассвет, Гермиона на мгновение задаётся вопросом, проснулся ли он, но уже в следующий миг раздаётся резкий голос, приглашающий её войти. Профессор Снейп, окидывая её взглядом, вопросительно вскидывает бровь: — Я едва успел отдать вам её вчера днём. Гермиона, осознавая, что тёмные круги под глазами выдают её усталость, всё же отвечает: — Не могла уснуть. Мужчина никак не комментирует услышанное и не акцентирует внимание на синяках под глазами. Вместо этого он небрежно указывает на стул перед своим столом. — Всё это результат вашей мыслительной деятельности, мисс Грейнджер.***
Теперь это становится их обыденной рутиной: каждый день профессор передаёт ей книгу, посвящённую искусству зельеварения, которая будет полезной как в практической работе, так и при изучении теоретических аспектов на лекциях. Гермиона поглощает текст с ненасытной жаждой. Что, впрочем, не идёт ей на пользу, несмотря на усилия, сон остаётся редким гостем в её жизни. С наступлением зимних каникул замок погружается в тишину, оставив лишь немногих студентов. Но традиция остаётся неизменной: профессор вручает книги с бесстрастным взглядом, холодными руками и строгим напоминанием о безупречном внешнем виде. Прижимая трактат к груди, Гермиона молча кивает и уходит. Иногда, не успев добраться до спальни или до ближайшей библиотеки, она уже с интересом разглядывает заголовок и, если позволяет момент, открывает первую главу. Однажды староста застаёт её неподвижную фигуру, уткнувшуюся носом в книгу. На вопрос, всё ли в порядке, Гермиона лишь молча кивает, продолжая погружаться в мир, скрытый за страницами. Старосту вовсе не удивляет столь необычное поведение. Весь восьмой курс, в той или иной форме, далёк от привычных норм.***
В преддверии Рождества, после праздничного ужина, Гермиона возвращается в кабинет профессора Снейпа. Её внимание привлекла последняя книга, оказавшийся особенно увлекательной. Это были исследовательские заметки женщины, которая открыла возможность трансфигурации зелий. Она была выдающимся зельеваром, но трагически погибла, когда один из её экспериментов вышел из-под контроля. С той поры никто не решался привнести трансфигурацию в столь точную и скурпулёзную науку. Профессор Снейп отворяет дверь и хмурится — без привычного сюртука, как и без мантии. На нём лишь белая рубашка и тёмные брюки, которые защищают от декабрьского холода. — Сегодня праздник, мисс Грейнджер. Разве вы не должны праздновать? — А что тут праздновать? В чёрных глазах начинает вспыхивать злость: — Например, то, что вы живы. Гермиона непроизвольно вздрагивает: — Позвольте выразиться иначе: с кем праздновать? Это замечание несколько смягчает его и без того раздражённый взгляд. — Проходите. Небрежным жестом мужчина приглашает её присесть. Его стол, к удивлению, лишён беспорядка: на нём нет ничего, кроме свечи, пыльной бутылки и хрустального бокала. Её взгляд ненадолго задерживается на бутылке с алкоголем, и это не остаётся незамеченным. — Не желаете? — с усмешкой произносит он. — Пожалуй, не откажусь, — говорит она, встречаясь с его антрацитовым взглядом. Снейп не реагирует, лишь касается палочкой бокала, создавая точную копию. Бокалы наполняются янтарной жидкостью. Поднимать хрусталь Гермионе приходится рукой, которая дрожит меньше всего. С кривой улыбкой на лице мужчина протягивает ей бокал, небрежно касаясь его хрустальными краями. — Счастливого, блядь, Рождества, — бормочет он нечто вроде тоста и осушает содержимое стакана. Гермиона следует его примеру. Жидкость обжигает, нещадно согревая горло и желудок. И стоит ей поставить стакан на стол, Снейп вновь наполняет его. Постепенно до неё начинает доходить, что это далеко не первая порция, которую он выпивает. Профессор поднимает вновь наполненный бокал, ожидая её. Теперь настала очередь Гермионы произнести тост. — За то, чтобы пережить эту чёртову войну. Они чокаются, а затем осушают бокалы одним махом. После этого очередной тост уже излишен. Снейп некоторое время пристально смотрит на неё, без единого слова. — Почему вы здесь, мисс Грейнджер? — Большинство учителей теперь зовут меня по имени, — говорит она, между делом, ощущая приятную лёгкость в голове. — Может, вы тоже попробуете? — Почему вы здесь, Гермиона? — его голос становится неожиданно мягким, когда он произносит её имя, и резкие интонации исчезают. Внезапно Гермиона ощущает резкий толчок в животе. Неожиданно. Задумавшись, она наклоняет голову набок и медленно отвечает: — Полагаю, чтобы вернуть вашу книгу. — И вылакать мой коньяк? — его полуулыбка, больше напоминающая гримасу, чем ухмылку, выглядит кривовато. Гермиона опускает взгляд: — Человеку нужен человек. Снейп делает очередной глоток. — Можно ли считать меня человеком? Честно говоря, почти уверен, что я призрак. Ноги едва заметно дрожат под тяжестью тела, но, обойдя стол, она подходит к мужчине, прислоняется к нему и, сложив руки на груди, остаётся неподвижной. Грубая и тёплая ладонь скользит вверх по бедру, проникая под юбку. Это прекращается слишком рано, но недостаточно. Гермиона ощущает мозоли и грубоватые следы от ожогов. Большой палец скользит вверх, а затем плавно опускается вниз. Хочется закрыть глаза, но его чёрные, бездонные зрачки приковывают к себе взгляд — суровый и хищный. — Мягкая, — шепчет он, не покидая своего места. — Тёплая. Она протягивает руку и касается его щеки: — Человек. Рука резко соскальзывает, оставляя после себя ощущение холода. Северус, поднимаясь с места, нависает над ней, словно тень, поглощающая свет. Та же рука, что только что касалась её бедра, теперь нежно касается щеки, а большой палец скользит по коже из стороны в сторону… Поцелуй случается неожиданно, и в нём нет и намёка на учтивость или нежность — он груб и страстен, как и сам его инициатор. Снейп буквально вдавливает её в стол, накрывая губы своими, и прижимается к ней всем телом. Гермиона понимает, что должна закричать или оттолкнуть его, но тепло, исходящее от этого поцелуя, — это то, чего она так жаждала, а сам поцелуй — то, в чём она нуждалась, даже не осознавая этого. Гермиона льнёт к его губам, их языки сплетаются в неистовом, страстном танце. Поцелуй пропитан отчаянной печалью, она чувствует, как он изо всех сил пытается удержать мечту, которая вот-вот испарится в его объятиях. Эти чувства ей знакомы. Вкус Северуса Снейпа напоминает терпкий коньяк: резкий и обжигающий. Он прерывает поцелуй, прижимаясь лицом к ложбинке между её плечом и шеей. Его сильное тело обнимает её так, будто она — единственная опора в этом мире. Маленькая грудь ощущает твёрдость его груди, а бёдра неумолимо прижимаются к её животу. Гермиона осознаёт, что каждый человек в той или иной мере несёт за собой тень прошлого, которая, как неотступный призрак, время от времени напоминает о себе.***
Воспоминания о поцелуе и жарких объятиях надолго остаются в её памяти, каждый раз при виде его предательски всплывая наружу. Когда он ведёт уроки, мимоходом скользит по коридорам или обедает в Большом зале — каждый раз, когда её взгляд случайно пересекается с его тёмной фигурой, она невольно вспоминает о нём: неподвижном и прижатом к её телу. С того раза ни один из них не вспоминал тот инцидент. Гермиона по-прежнему одалживает у него книги, а затем взапой их с ним обсуждает. Жизнь продолжается. В замок приходит весна, и с ней — воспоминания о битвах и сражениях. В годовщину битвы за Хогвартс устраивают поминальный бал, и, как одна из членов Золотого трио, Гермиона, конечно же, приглашена. Точно так же, как и МакГонагалл, Флитвик и Снейп. Они встречаются в кабинете директрисы, облачённые в праздничные наряды. Мантия цвета морской волны плотно облегает стройную фигуру Гермионы, слегка выдавливая волнение, скрытое в её осанке. Взгляд Снейпа сдержанно, но жадно скользит по её телу, медленно поднимаясь к её глазам, что заставляет забыть о дыхании. Спустя мгновение он отворачивается, не проронив ни слова, и направляется к камину. Изумрудное пламя камина болезненно обжигает лицо, пока она не шагает внутрь и окружающая прохлада не приносит облегчения. С её уст вырывается место назначения, и она проносится сквозь языки пламени, пока её не выплёвывает в Министерстве. Гермиона стоит на краю камина до тех пор, пока сильная рука не помогает выбраться. Перед ней стоит профессор Снейп, его лицо остаётся бесстрастным, не выдавая не малейших эмоций. И всё же он протягивает ей руку. — Это только чтобы не составлять компанию Минерве, — бормочет он, едва шевеля губами. С тем же бесстрастным выражением Гермиона принимает его руку: — Конечно, сэр. Под пальцами ощущается тепло его кожи, а в груди, тем временем, уже разгорается жар наслаждения, растекающийся истомой по всему телу. Может, его и не воспитывали джентльменом, но он безошибочно следует всем канонам приличия. Так получается, что на банкете они оказываются рядом друг с другом — Рон сидит справа от Гарри, а Северус слева от неё. Они терпеливо ожидают прибытия остальных гостей. Гарри и Рон торжественно предстают перед собравшимися, и Гермиона, вставая со стула, тепло приветствует своих друзей. Грудь Рона ощущается как старая, знакомая надёжность — нечто такое, что напоминает плюшевую игрушку, когда-то защищавшую в детстве, а теперь ставшую лишь комком тряпок, с которыми не хочется расставаться из-за связанных с ними воспоминаний. От хилого мальчика не осталось и следа. Его тело теперь выглядит крупнее, и от него веет смесью одеколона и гордости. На фоне Рона Гарри выглядит меньше и тоньше, но его объятия не менее крепки. В какой-то момент Гермиона ощущает, как в глазах наворачиваются слёзы. Это Гарри Поттер, её лучший друг. Они пережили всё — в самой жестокой борьбе, полной самоотверженности. Её друзья рядом, с ней — целы и невредимы. Им предстоит наверстать многое. Ребята развлекаются, рассказывая увлекательные истории из своей жизни, делясь целями и планами на будущее. Кажется, что всё возвращается на свои места, как было прежде — до того, как война оставила след на каждом из них. Как только разговоры начинают угасать, Гермиона погружается в тихую беседу с мужчиной, сидящим слева от неё. Он развлекает её остроумием и сарказмом, бросая колкие замечания почти каждому, кто сидит за столом. Снейп говорит тихо, так что слышит его лишь она. Это заставляет её чувствовать себя особенной и помогает расслабиться в его обществе — она даже вставляет несколько колкостей в его адрес. После ужина наступает время для танцев, и Гермиона ощущает лёгкое беспокойство. Пригласит ли он её? Конечно, нет. Он же Северус Снейп — он не танцует. Когда столы сдвигаются вдоль стен, освобождая пространство для танцев, пара встаёт рядом друг с другом. Снейп смотрит на неё, слегка наклоняя голову, и уже готов что-то сказать, когда вдруг кто-то касается её плеча. Гермиона испуганно оборачивается. Это Гарри. На его лице играет невинная, почти детская улыбка. — Они хотят, чтобы мы открыли этот вечер, — говорит он с лёгким сожалением. — Ты же знаешь, как много значения они придают всему этому. Гермиона оборачивается, чтобы взглянуть на Снейпа, но его уже нет. Вернув взгляд к другу, она натягивает улыбку, скрывая разочарование: — Конечно. Танец влечёт и без усталости кружит её в объятиях Гарри, затем Рона, Невилла. Джордж, Билл, Перси, Кингсли. Снова Гарри, снова Рон. Короткий перерыв — и снова Джордж, потом Невилл. Тяжело дыша, она отступает, прислонившись спиной к холодной, твёрдой стене. Перед глазами всё ещё кружат счастливые пары на танцполе, наслаждаясь моментом, радуясь тому, что — живы. Они — брызги яркого, живого цвета, но Гермиона чувствует себя опустошённой. Бывают дни, когда ощущение жизни становится непосильным бременем. Бывают дни, когда она вовсе не ощущает себя живой. Бывают дни, когда Гермиона почти уверена, что она — одна из призраков Хогвартса, бесцельно блуждающих по коридорам, не осознавая своей смерти. За завесой мрачных раздумий она не замечает, как к ней приближается мужчина, предлагая выпить. Гермиона с благодарностью принимает бокал, откидывает голову, чтобы выпить последние капли шампанского, и в тот же момент ощущает резкое головокружение. Профессор Снейп смотрит на неё тёмными глазами: — Последний танец, мисс Грейнджер? Гермиона хитро приподнимает бровь: — Только если вы вспомните моё имя. — Гермиона, — его дыхание становится тяжёлым с самого начала, поднимаясь и переливаясь на последних слогах её имени. Она вздёргивает подбородок, принимая происходящее. Не в силах отказаться, Гермиона осторожно кладёт свою мягкую ладонь в его руку и возвращается на танцпол. Музыка замирает в тишине, а затем вновь оживает волшебным звучанием. И они идут вперёд. Он ведёт элегантно, безупречно. Следовать за ним — так же естественно, как дышать. Рука на талии тёплая и уверенная, а ладонь, сжимающая её, посылает искры, нежно пробегая по животу. — Тебе нравится вечер, Гермиона? — голос низкий, грубый. В ответ она одаривает его нежной улыбкой: — Да, мне нравится. А вам, профессор? Его брови сдвигаются в мрачную складку, а губы скользят в тонкую, напряжённую линию. — Мы не в Хогвартсе. Можешь называть меня по имени. — Ну что ж. Вам нравится вечер, Северус? Танец и её голос побуждают сократить мучительную дистанцию. Он прижимает её так, что они оказываются вплотную друг к другу. — Очень нравится, — шепчет он, а затем снова отпускает на положенное расстояние. Танец кончается слишком быстро. Северус слегка склоняет голову и проводит большим пальцем по тыльной стороне изящной руки. — До следующего раза, Гермиона.***
Восьмой год обучения почти подошёл к концу. Некоторые призраки студентов бесследно исчезли, медленно и неизбежно растворяясь, переходя черту потустороннего мира. Оставшиеся же решили, что их время ещё не настало. Встречи с Мастером зелий становились всё реже, поскольку Гермиона погрузилась в подготовку к зачётам по Ж.А.Б.А. Тем не менее, не реже одного раза в неделю, она спускалась в холодные подземелья, чтобы обсудить книги, которые продолжала у него заимствовать. В такие моменты они молча пили чай, нередко обмениваясь долгими, обжигающими взглядами. Удивительно, но эти короткие встречи открыли Гермионе совершенно иной, доселе неведомый мир. Она никогда не замечала, насколько изящны у Северуса руки, как пронзительны его глаза, как соблазнительны его губы. На уроках её взгляд слишком часто задерживался на тонких губах, а острота его взгляда заставляла девичье сердце биться быстрее. Как могла, она избегала встречаться с ним взглядом. Бешеный ритм её сердца явно не способствовал сосредоточенному приготовлению зелий.***
До выпускных экзаменов остаётся всего три недели, и тёплый весенний воздух неуклонно влечёт за собой студентов. Их можно заметить отдыхающими на берегу озера и наблюдающими за тем, как щупальца гигантского кальмара пускают рябь по воде. Дети истосковались по свежему воздуху, солнцу и отдыху. Ученики всё чаще отвлекаются от содержимого своих котлов, особенно представители шестого курса. Зелье оказалось сложным, особенно на последних этапах — адская борода была невероятно летучей, и её нужно было успеть нейтрализовать вовремя. Предвидя неладное, Гермиона успевает вовремя среагировать, предотвращая катастрофу, когда котёл за её спиной взрывается, угрожая подорвать полкласса смертоносным газом. Боль пронзает голову, и она падает вперёд, ударяясь коленями о каменные плиты. Тело панически застывает. Глаза затуманивает пелена ужаса. Внутренний взгляд захлёстывают обрывки видений, как кадры старой киноленты. Разъедающее плоть беспощадное пламя. Лежащие на земле бездыханные тела. Беззвучные крики, сливающиеся в адский хор. Душевная боль затмевает физическую. На фоне её страха скользит глубокий голос Северуса, отзывающийся приказами, но его тон неожиданно неспокоен и напряжён — она чётко ощущает это. Панические нотки пробиваются сквозь его стальную интонацию. В этом человеке есть нечто тревожно знакомое, неведомая сила, которая неизбежно притягивает к нему. Тёплая рука касается её лица, отодвигая запутавшиеся локоны. Мужчина осторожно приподнимает её веко, и теперь она может рассмотреть его бледное лицо, но попытки сказать хоть слово оказываются тщетными: губы, словно предавая её, отказываются шевелиться. — Один из вас мчится в кабинет директора, другой — в больничное крыло, — громко приказывает мужчина. — Сообщите мадам Помфри о случившемся и о том, что я сопровождаю раненую ученицу. Бегом! Гермиона ощущает, как сильные руки поднимают её и прижимают к твёрдой груди. Сила стальной хватки приносит необычайное ощущение спокойствия. — Северус, — шепчет она. — Молчи, — приказывает он, стремительно мчась по коридорам. Его быстрый шаг почти перерастает в бег. — Неизвестно, как сильно тебе досталось. В затылке пульсирует тупая боль, веки становятся тяжёлыми, а перед глазами расплывается мутный туман. Собрав последние силы, она с трудом натягивает вымученную улыбку: — Хорошо, я замолчу. — Уж будь так добра. Подступающая тьма манит своим умиротворением, в глубине которого скрыта неизведанная опасность. Покачивающиеся движения Северуса убаюкивают, и тело, поддаваясь, постепенно погружается в темноту. — Я передумал, — неожиданно заявляет Снейп, его голос становится резким. Стальная интонация вновь пронзается нотками паники, хотя её собственная постепенно отступает. — Говори. Гермиона пытается разлепить веки. — О чём? — Что придёт в голову. Язык ощутимо немеет, а темнота теперь кажется блаженной роскошью. Яркий свет причиняет боль. Но Северус нуждается в её голосе, и она выполнит его просьбу. — Вы прекрасно танцевали, — говорит она, чувствуя, как его тело напрягается от этих слов. Прижимаясь к нему ещё ближе, она чётко ощущает напряжение. — Это было так изысканно… — Практикуешься в комплиментах? — Не удивляйтесь. Я ценю красоту в любом её проявлении. И несмотря на грубость мужского голоса, её сердце воспаряет так высоко, что всё остальное теряет значение. — Продолжай говорить. До больничного крыла ещё два этажа, — его дыхание остаётся ровным, и, судя по этому, мужчина даже не запыхался, хотя кажется, что они поднимаются по лестнице уже целую вечность. Гермиона хмурится, думая, что же сказать ещё. — Мне показалось, что вы — призрак. Когда впервые увидела вас… Некоторое время Северус молчит, словно не сразу осознавая, что должен ответить. — Так и было. — А сейчас? — Уже нет. Это было правдой. Сначала в нём ощущалась холодная отчужденность, но Гермиона могла почувствовать, как с каждым моментом она медленно уступала место теплоте. — Я знаю. Голос мадам Помфри остаётся спокойным и собранным, хотя в нём всё ещё ощущается едва уловимая резкость. Она видела слишком много раненых и окровавленных детей… слишком много, чтобы не позволить себе немного паники в голосе. Вырвавшись из тёплых объятий Северуса, которые дарили ощущение безопасности, Гермиона внезапно ловит себя на чувстве сожаления. Распахнув глаза, она замечает стоящую у стены фигуру, скрестившую руки на груди. Его глаза кажутся темнее, чем обычно, а брови всё так же привычно нахмурены. В груди что-то тихо шевелится, но, не успев осознать, что именно, она вновь отдаётся во власть темноты.***
Травма оказывается незначительной. Спустя несколько часов после случившегося Гермиона уже полностью пришла в себя, а ссадина на лбу уже почти не тревожит. Мадам Помфри, тем не менее, продолжает внимательно следить за ней, решив оставить под наблюдением на ночь. Гермиона не возражает. Она хорошо понимает, что скрытая тревога, отголоском которой остаётся этот день, живёт в каждом из них. Это последний призрак войны, который, наконец, обретает свою смерть. После ужина у её кровати собирается целая толпа доброжелателей. Студенты из оставшегося восьмого курса заходят один за другим — морщинки на их лицах выдают переживания. У каждого из них своя тревога, и хотя они принадлежат к разным факультетам, беспокойство объединяет их. Просто у каждого оно проявляется по-своему. Джинни с подругами угощают Гермиону шоколадными конфетами и заботливо распутывают её волосы. Луна, же, как всегда, выделяется среди всех, протягивая пробку от сливочного пива. На прикроватной тумбочке стоит стеклянная ваза с одной единственной розой. Никакой записки, да и появилась она весьма неожиданно. Примерно около часа Гермиона и вовсе её не замечала. Но теперь в груди вновь возникает странное чувство Несчастный шестикурсник, испортивший своё зелье, приходит самым последним, и Гермиона гостеприимно хлопает по своей кровати. — Садись, — говорит она, не упоминая, что это его вина, ведь и так очевидно. Однако утешать беднягу и уверять, что всё в порядке, она тоже не собирается. — Мне жаль, — бормочет он с виноватым видом. — Я не хотел. Больше никогда не смешаю адскую бомбу с молотыми перьями, обещаю. И… я впервые видел профессора Снейпа в такой ярости. Гермиона, вздрогнув, слегка морщится: — На какой срок тебе назначили отработки? Парень становится ещё мрачнее. — Остаток этого года и половину следующего. — Ну, по крайней мере, такую ошибку ты больше не повторишь, — говорит Гермиона мягко, похлопывая его по плечу. — Тебе лучше идти. Скоро начнётся комендантский час. Новость о гневе профессора Снейпа вряд ли должна вызывать радостные эмоции. Но тем не менее, внутри отчего-то становится тепло.***
Предстоящая церемония вручения дипломов не представляет собой ничего особенного. Переплывут озеро — и на этом всё. Гермиона ждёт этого не с таким нетерпением, как хотелось бы. В свой последний день в школе она стоит у большого окна, устремив взгляд в сторону озера, погружённая в мысли. Отстранившись, она устремляется вниз по движущимся лестницам, одна за другой. В подземелье всегда царит холод, даже в разгар лета. Кожа покрывается мурашками, но это не волнует её — бывали и более леденящие дни. Он ждёт её, словно всё это было заранее предначертано. Мужчина встаёт, едва она переступает порог кабинета. В тишине звучит громкий щелчок: дверь закрывается на замок по мановению её палочки. Из груди Северуса вырывается тяжёлый, судорожный вздох. Он опускает голову, крепко упираясь руками в стол. — Ты уверена? — требовательно спрашивает он. Её ответ полон уверенности: — Конечно. На этот раз он приближается к ней неспешно. Его пальцы обвивают её запястье, а губы касаются нежной кожи на тыльной стороне ладони. — Нам нужно сделать это правильно. — Нет, — Гермиона прищуривается, ловко выдыхая слова: — Поцелуй меня. И Северус подчиняется. На этот раз он нежен и осторожен. Их дыхание не источает запах алкоголя — ничего, что может сделать поцелуй неистовым. Его губы едва соприкасаются с её, а рука нежно удерживает затылок. Обвивая тонкую талию, он притягивает её ближе, пока миниатюрные ладошки блуждают по его спине и шее. Гермиона не может найти слов, чтобы описать чувство, возникающее в её груди. Это что-то, что она когда-то утратила, а теперь неожиданно вновь обрела. Расцвет? Пробуждение? Призвание? Северус, отстранившись, хмурит брови: — Почему ты улыбаешься? В ответ она лишь едва слышно смеётся: — Потому что мы были призраками.
